Glass Houses

Английский язык все же штука странная, размышлял про себя Эрвин, наблюдая за спящей рядом фигурой. Странно, как мы начинаем наполнять свою речь эвфемизмами и витиеватыми оборотами в тот момент, когда для передачи мыслей и чувств простых слов становится недостаточно. Стояло теплое субботнее утро начала июня, Леви лежал на боку к нему лицом, свернувшись под одеялом, словно все еще пытаясь скрыть свои тайны даже во сне. На ум пришла идиома «не буди спящую собаку», которая стала чуть ли не центральной догмой в их отношениях последние несколько недель. Они не обсуждали проблему с памятью у Леви, осторожно обходили этот вопрос, демонстративно избегая тему в будничных разговорах и, таким образом, выдвигая ее на первый план в своих умах. Забавно, подумал Эрвин, медленно поднимая руку, чтобы так же осторожно убрать несколько упавших темных прядей волос, как осторожно, словно по лезвию ножа, оба ходили вокруг да около одного единственного вопроса, это было совсем не похоже на них, раньше они всегда и все обсуждали вместе. Но то было раньше, когда они вместе были Леви и Эрвином, а не сейчас, когда находясь вместе, они жили по одиночке — теплые тела, занимающие одно и то же пространство.

***

В первый раз, когда Леви остался ночевать у него, он был непривычно застенчив. Эрвин помнил, как Леви провел целую вечность в его тесной ванной, чистя зубы с такой энергией, которая, как был уверен Эрвин, впечатлит даже самого строгого дантиста. Когда он, наконец, показался в дверях комнаты, нервно одергивая нижнюю часть своей черной майки, закусив нижнюю губу, то старался не встречаться взглядом с Эрвином, осторожно проскользнув под изношенное одеяло рядом. Они были молоды душой и телом, и Леви ни разу не заикнулся о сломанных пружинах в матраце и не пожаловался на то, что подушка, щедро выделенная ему Эрвином, имела прореху в наволочке. Эрвин с некоторой нежностью вспоминал, как Леви лежал рядом с ним, уставившись на потрескавшуюся штукатурку, его дыхание было тихим, тело неподвижным, как будто он боялся лишний раз сдвинуться хоть на дюйм, но все же дергался каждый раз, когда, расслабляясь невольно касался чужой кожи.

***

Теперь же у Леви не было c этим никаких проблем. В прошлом бывали столь жаркие летние ночи, что Эрвину хоть и без особого желания, но приходилось вставать и идти спать в гостеприимную прохладную фарфоровую ванну, потому что спящее тело Леви в одной постели продолжало упорно цепляться за него, даже когда корни его темных волос становились влажными от пота, а лицо покрасневшим. Но с недавних времен появился некто другой, занявший крошечное пространство на матраце между ними, аккуратно вклинившись между впадинами их тел, разделив постель на две части. Этим «некто» стали секреты, о которых они взяли привычку умалчивать, спящие собаки, которых каждый из них старался лишний раз не тормошить, опасаясь быть укушенным. Леви ерзал во сне, что-то бормоча, и Эрвину было интересно, что могло ему сниться.

***

— Ты в порядке? — спросил Эрвин через пятнадцать минут, когда напряжение в теле Леви по истечению пятнадцати минут так и не рассеялось. — Кровать слишком узкая или что? — Нет, все в порядке, — непреклонно ответил Леви, отказавшись от дальнейших объяснений. Его тело почти вибрировало от едва сдерживаемой энергии, и Эрвин восхищался сдержанностью, с которой он продолжал сохранять такую ​​неподвижность. — Еще не устал, я так понимаю? — его веки отяжелели, и он был уверен, что в словах гласные и согласные стали уже невнятными от усталости, но если и так, он не помнил, чтобы Леви как-то прокомментировал это. — Хочешь немного поговорить?

***

Это было время, когда их слова свободно лились каскадом, водопадом бесконечного запаса тем. Время, когда в их кровати не было место ничему помимо их тел, тесно прижатых друг к другу, а между ровным пульсом двух сердец не было места для сомнений. Секреты ограничивались неожиданными подарками на день рождения, внезапными визитами на работу, долгожданным ночным массажем перед стареньким телевизором со статическими помехами. Гобелены их жизней тесно переплетались, каждое слово, каждое предложение, каждый разговор становились нитью, стежком, панно, пока однажды утром Эрвин не проснулся и не обнаружил, что больше не может выпутаться, не будучи разорванным на куски. Но, подумал он про себя сейчас, наблюдая за движением глаз Леви под тонкой кожей его век, где-то в процессе они умудрились потерять один или два стежка, дав возможность образоваться темной бреши в середине их совместного существования, и он молился, чтобы им было позволено перекинуть через нее мост.

***

Когда Леви кивнул не сказав ни слова, Эрвин подавил зевок и повернулся на бок, чтобы внимательнее изучить его профиль в мягком мерцающем лунном свете. Леви напрягся еще больше, если это было возможно, и Эрвин усмехнулся, прежде чем подтолкнуть этот сплошной клубок нервов в свои объятия. — Знаешь, можешь расслабиться, я не собираюсь тебя есть. — Конечно, нет, — ответил Леви тихим голосом, еще больше расположившим его к Эрвину. Было волнующе и воодушевляюще осознавать, что он единственный, кто мог видеть этого человека в таком состоянии. — Не думаю, что от этого будет какой-то толк, у меня наверняка ужасный вкус. Я чересчур худой. Эрвин рассмеялся, поцеловав его в макушку. — Уверен, что ты будешь восхитительным в любом случае. Так скажи мне, Леви, о чем таком ты не перестаешь думать, что заставило тебя бодрствовать так поздно в этот прекрасный пятничный вечер?

***

Редкое движение закрытых глаз сменили их бешенное мерцание, подергивание ресниц, хмурость бровей и слегка приоткрытые из-за расплывчатого бормотания губы. Эрвин внимательно слушал, но уже не мог разобрать слов, больше не мог понять, что пыталось ему сказать беззащитное подсознание спящего.

***

— Я думал о тебе, — сказал Леви, ерзая в крепких объятиях Эрвина и изгибаясь, чтобы посмотреть на него снизу вверх. — Трудно не сделать этого, учитывая, что мы собираемся спать вместе. — О, мы? — спросил Эрвин, поддразнивая, потому что хоть у них еще и не было секса, но он был тронут тем, что находился в центре внимания Леви. В то время, он не был уверен на какой стадии их отношения, и боялся раздвигать границы, опасаясь оттолкнуть Леви. Леви был и остается человеком, предпочитающим одиночество и дождливые дни, хрупкое стекло, завернутое в силу и сталь. А Эрвин до сих пор гордится тем, что ему доверили свое сердце, свою душу.

***

Эрвин был и остается полон решимости не дать ему сломаться. И все же почему-то казалось, что по прошествии стольких лет он потерпел неудачу даже в этом. Продолжая наблюдать, он с удивлением заметил, что где-то во сне Леви начал плакать. Это было трудно разглядеть, особенно потому, что яркие лучи раннего летнего солнца уже проглядывали сквозь щели и ослепляли своим светом. Но серебристые дорожки, прорезающие тонкие полоски в впадинах под глазами, не могли лгать, и Эрвин с любопытством и страхом потянулся к его лицу.

***

- Я как раз размышлял о том, какими мы будем, когда станем дряхлыми, отвратительными стариками и поженимся, — пошутил в ответ Леви и сразу же расслабился. — Тебе придется подождать, пока мы не поженимся, чтобы заняться сексом, хочу, чтобы ты знал. Я старомоден. — Правда? — спросил Эрвин, ухмыляясь ему. — Думаю, тогда мне обязательно придется позвать тебя замуж рано или поздно. — К тому времени, я буду настолько стар, что ты уже не захочешь видеть меня без одежды. — О, почему-то я в этом сильно сомневаюсь. Они впервые занялись сексом раньше, чем через месяц.

***

Дыхание Леви превратилось в хриплые короткие вздохи, всхлипывания, и Эрвин почувствовал одновременно ужас и беспомощность перед силой бессознательных эмоций. Он также не мог не задаться вопросом, было ли это обычным явлением, и сколько раз по утрам Леви просыпался в слезах, когда Эрвин все еще крепко спал в теплом комфорте своих собственных снов. Почувствовав себя виновным, он понятия не имел, как добиться отпущения грехов. — Леви, проснись, — сказал он сначала шепотом, а позже перешел с тихого бормотания на твердый голос, который с испугом вытряхнул Леви из кошмара. Он поднял голову, его глаза были влажными, ресницы блестели от еще не пролитых слез, и Эрвин оказался поражен блеском чистых эмоций, отразившихся в серых глазах. Они были там около двух секунд, прежде чем Леви восстановил контроль над собой, пряча глубоко внутри свои тайны, и вытер глаза тыльной стороной ладони, одновременно прочищая горло. — Хочешь поговорить об этом? — неуверенно спросил Эрвин, боясь услышать ответ. Леви какое-то время изучал его, и Эрвин затаил дыхание. Он чувствовал, как в решимости Леви появляются тончайшие и едва заметные щели.

***

Эрвин восхищался тем, как спал Леви, раскрепощенный, утомленный разговорами о своих надеждах, мечтах и ​​стремлениях. Он сказал Эрвину, что хочет когда-нибудь изобрести лекарство от зависимости, что когда-нибудь хочет иметь свою собственную лабораторию и докторскую степень, что когда-нибудь им не придется жить в месте, где повсюду трещины в стенах и пятна на потолке, потому что у людей наверху была прохудившаяся ванна, которую они все никак не удосуживаются починить. — Если мы все еще будем вместе на тот момент, — сказал он с осторожным оптимизмом. — Такое утверждение требует времени. — Я могу подождать, — сказал Эрвин с легкой улыбкой. Леви снял с себя доспехи, оголяя наполненную надеждой душу под ними, и будь Эрвин проклят, если поранит ее. Он восхищался уязвимостью и силой этого человека. Резкая на слова личность, в которую Леви закутывался, могла быть признаком того, что ему уже причиняли боль раньше, вероятно, сегодня слишком сложно выжить в обществе, не получив при этом несколько шрамов. Но Леви залечил трещины, заклеил их и благодаря им стал сильнее. Кинцуги. Эрвин наткнулся на этот термин в одном из своих университетских учебников, посвященных мировой культуре. Это был метод починки глиняной посуды и философия, заделывать трещины золотом, носить свои раны и свое прошлое с гордостью, потому что они сделали вас тем, кем вы являетесь сегодня. Он готов поспорить, что Леви был 24-каратным камнем.

***

Люди, живущие в стеклянных домах, не должны бросаться камнями. Еще одна жемчужина английского языка. Первоначальное значение было связано с критикой, напоминанием людям о том, что они не в праве осуждать других, если сами не могут справиться с тяжестью своих проступков. Но, подумал Эрвин в тот момент, когда Леви открыл было рот, чтобы заговорить, что, если вы не владелец стеклянного дома, что если вы тот, кто бросил камень из крепости из валунов и кирпичей, что, если вам придется отворачиваться при первом звуке разлетающихся осколков, потому что вы боялись увидеть, как хрустальный замок перед вами разбивается в дребезги? Была ли какая-то идиома для этого? Если и так, то ни одна не приходила на ум. — Мне приснилось, что ты бросил меня, — сказал наконец Леви тихим, едва слышным из-за колотящегося сердца Эрвина голосом. — Мне приснилось, что однажды утром я проснулся, а ты просто стерт из моей жизни. Но у меня остались все воспоминания о тебе, и я все ходил по дому кругами, искал фотографии или твои ключи, но не мог ничего не найти. Он замолчал, опустив глаза. Эрвин притянул Леви к себе, стараясь одним прикосновением прогнать сомнения и кошмары, занимавшие место на напряженных плечах Леви. — Я не оставлю тебя, — сказал он тихо. — Тебе пришлось бы лично выгнать меня за порог, сменить замки, сменить имя и бежать из страны, если бы ты захотел, чтобы я оставил тебя в покое. Леви рассмеялся мягким водянистым смехом. После нескольких долгих мгновений молчания Леви вздохнул, его теплое дыхание коснулось горла Эрвина. — Что-то не так, — сказал он. Тихо. Нерешительность покрыла его слова. — О чем ты? — спросил Эрвин. Вот оно, собаки и демоны проснулись полные сил и кричали во весь голос, чтобы их признали. Он почти желал еще несколько дней, еще несколько часов, еще несколько минут забвения, покоя, невежественного блаженства. Он хотел жить в раю для дураков, в котором провел последние пару месяцев. — Ты понимаешь о чем я. Что-то не так. Со мной. И я не хочу, чтобы это обернулось для нас чем-то плохим. Голос Леви был приглушенным, но смысл был резким и ясным, и, хотя он знал об этом уже некоторое время назад, ему все еще было больно услышать признание собственных домыслов вслух. Слова лились, образуя наводнение, потоп. Страхи, молитвы и надежды Леви обнажались, и Эрвин подумал, что если он будет слушать достаточно внимательно, то сможет услышать мягкий треск стекла в промежутках между словами.