Glass Houses

Разум начал ускользать от него — вот, как Леви описал это, заглушив свои слова уперевшись куда-то в шею Эрвина. Информационное пятно, знания и воспоминания растворяются в настоящем, если Леви не позаботится о том, чтобы прочно поставить их на место. Мысли превратились в ледники, и он понял, что сдерживать их стало труднее, что ему приходилось взламывать их ледяную поверхность, чтобы найти прочную опору. Неудивительно, что люди верят в демонов, подумалось ему, когда Леви замолчал, и звук его дыхание заполнил промежутки между дыханием Эрвина. Какое другое объяснение может быть для кого-то, кто теряет свои воспоминания, свою жизнь, свои мысли, надежды и мечты? Демоны разъедали ткань человеческих жизней, пламя пожирало и пронзало голодными зубами гобелены отношений, и люди распадались на части, нити соглашения «Никаких обязательств» тянулись разорванными узлами из их сердец.

***

Впервые Леви признал свою слабость во время одной из самых ранних командировок Эрвина. Ему доверили поездку в Венецию, организованную с целью проведения конференции с международным партнером Sina Technology, и вряд ли он мог отказаться. В любом случае, их отношения тогда были, словно на иголках, и он не был уверен, как далеко готов зайти, как далеко Леви готов позволить ему зайти. В первый раз, когда ему удалось поймать Леви для звонка по скайпу через пять дней после двухнедельной поездки, стоял холодный и серый вечер. Его веб-камера ноутбука постоянно ловила блики и ему пришлось напрячься, чтобы разглядеть черты лица по ту сторону экрана.

***

Потребовалось тихое согласие Леви и еще более тихий страх, грызущий его самого, чтобы подтолкнуть Эрвина к действию. И вот он сел за стол перед ним, вооружившись блокнотом и ручкой. — Что ты делаешь? — спросил Леви с застывшим маффином на полпути ко рту. — Сейчас утро субботы. Я никогда раньше не видел, чтобы ты с таким рвением платил налоги. Где калькулятор? — при этих словах он вытянул шею, словно калькулятор мог спрятаться в тени Эрвина. — Нет, ничего такого, — сказал Эрвин, закатывая глаза и попутно крадя кусок лимонного кекса с маком. — Я просто хочу задать тебе пару вопросов. Леви усмехнулся. — Что, решил написать статью для школьной стенгазеты? — Думай об этом как об интервью.

***

— Привет, милый, — начал Эрвин, поддразнивая. — Как поживаешь ты в этот светлый день? Леви глубоко вздохнул. — Могло быть и лучше, — признал он через мгновение и переместился, заслоняя собой серый фон за окнами, мягкое свечение ноутбука освещало впадины под его глазами. — О, это правда? — спросил Эрвин, теперь уже полностью сосредоточившись на Леви. — Что случилось?

***

Эрвин начертил таблицу в своем желтом блокноте со студенческой разлиновкой, разделив лист посередине на две большие части. Леви наблюдал за ним, полулюбопытствуя, полузабавляясь, пока Эрвин набрасывал несколько фраз в левой части страницы. Он наклонил голову, пытаясь прочесть написанное вверх ногами, но его каракули, называемые почерком, были весьма своеобразны, и Леви часто шутил, что ему следовало бы выбрать стезю врача. — Хорошо. Готов? — спросил Эрвин после того, как левая сторона страницы была достаточно исписана. Леви согласно кивнул, рассеянно вытирая салфеткой несколько крошек со стола. — Когда ты впервые сказал, что любишь меня? Леви поднял взгляд, сложенная салфетка провисла в его руке, крошки вновь разлетелись по столу. Но Эрвин выглядел настолько серьезным, насколько это было возможно в старой поношенной майке, в которой он спал, выглядел настолько серьезным, насколько это возможно, с крошками десерта в уголке рта. — Пожалуйста, это важно, — сказал Эрвин уже более мягким, умоляющим, ладно, почти умоляющим голосом. — Ты единственный, кто точно знает. — невысказанные слова упали на стол между ними — И если ты вдруг забудешь, то и этого тоже не станет, — Леви сжал руку в кулак, костяшки пальцев побелели, салфетка смялась в его руке. Он глубоко вздохнул, расслабил пальцы и позволил салфетке упасть на стол. — 17 октября 2000 г. — он подождал, пока Эрвин запишет дату. — Ты уснул прямо за кухонным столом, потому что на следующий день у тебя была важная презентация, и мне пришлось практически нести тебя в постель. Эрвин улыбнулся, вспомнив тихое гудение холодильника, почти бесшумные шаги Леви и еще более мягкий шепот рядом с ухом, когда он провел тонкими пальцами по его волосам.

***

Леви приоткрыл рот, но ничего не сказал, на мгновение задумавшись. — Я скучаю по тебе, — ответил он, бормоча слова, едва слышные сквозь моря времени и расстояний. Эрвин был в какой-то степени шокирован внезапным признанием. Даже когда они были вместе, казалось, что Леви позволял ему быть рядом, скорее из чувства доброй воли, чем из-за какого-то конкретного желания. — Что ты со мной сделал? — сказал Леви с любопытством в голосе и приподняв брови. — Ты развратил меня своей нескончаемой сентиментальностью. Я не привык к такому.

***

— Первая встреча? Леви рассмеялся. — Имеешь в виду тот раз, когда ты обварил меня своим кофе? Ты чуть не устроил мне ожог второй степени между прочим. Эрвин улыбнулся ему в ответ, ручка замерла над бумагой. — Конечно, тот раз. Леви на мгновение задумался. Эрвин по правде говоря не ждал ответа, тем более что сам он даже не считал тот случай их настоящей «первой встречей», поэтому, когда Леви ответил, это стало для него своего рода шоком, и он не мог не усомниться в правдивости его слов в первые минуты. — 14 апреля 1999 года. Эрвин записал дату. — Господи Иисусе, я не могу поверить, что знаю тебя так долго. — Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно. Оно прямо там, в списке больших грехов, как убийство и вожделение жены ближнего твоего. — Леви ухмылялся. Эрвин не мог не улыбнуться в ответ. — Тогда хорошо, что я не могу вожделеть жен моих соседей.

***

— Я тоже по тебе скучаю, — правда, которую он даже не осознавал. Перелет, гостиница, гондолы и каналы Венеции были именно тем, что он представлял в своем будущем, когда был моложе, но, бродя по мегаполису после деловых обедов или совещаний, Эрвин не мог точно указать пальцем на то, почему чувствовал себя таким опустошенным. В действительности так оно и было, понял он для себя тогда, когда Леви с надеждой ждал, что он продолжит. Его более молодое «я» представляло себе места, далекие от крошечного городка, в котором он вырос, представляло себе роскошные отели, экзотические блюда и дизайнерские самолеты, его более молодому «я» не терпелось уйти и никогда не оглядываться назад. Но он, наконец, вырос, и мечты его юности потеряли над ним власть. Наконец-то он нашел причину обернуться.

***

— А как насчет нашего первого секса? — Все ждал, когда ты доберешься до этого, — ответил Леви со смехом в голосе и глазах. — Я знал, что ты не сможешь сопротивляться. На самом деле, учитывая то, как ты ведешь себя в постели, я удивлен, что ты не помнишь этого сам. — Леви задумчиво сделал глоток кофе, вспоминая. — 15 февраля 2000 года, — сказал он через мгновение. — Серьезно? — Эрвин записал дату и снова посмотрел на Леви. — Хочешь сказать, наш первый раз мог быть на День святого Валентина, и мы полностью и бесповоротно упустили такую возможность? Леви рассмеялся, Эрвин казался почти оскорбленным. — Ну, в любом случае, секс на День святого Валентина — это такое клише. Я не хотел, чтобы мы превратились в «эту» пару, ну, знаешь, в тех, кто занимается сексом только в особых случаях, таких как День святого Валентина, Рождество или четвертое июля, а затем игнорирует друг друга до конца года. Эрвин усмехнулся. — Боюсь у нас нет и шанса для подобного. Леви ласково улыбнулся. — Помню, как в первый раз подумал, что живым из постели не выберусь. Ты мог бы убить практически кого угодно этим чудовищем, которое называешь своим членом. Если я правильно помню, тогда… — он внезапно остановился, замолчав, слова повисли в тишине. И вот он, демон, которого, как они думали, изгнали, полностью, раскрылся в своем признании, вернулся снова и вездесущ, как всегда. Монстры под их кроватью и в шкафах вновь появились, яростные, ревущие и кричащие, требуя их максимального внимания, и никакие серебряные пули или святая вода не могли их прогнать. Чудовище заползло под кожу Леви, глубоко укоренившись в его подозрениях и страхах, пожирая сущность его души. И Эрвин, при всех своих добрых намерениях и при всем своем праведном гневе, был бессилен остановить его. Он не был богом, он не был ангелом, он не был священником. Он был просто человеком, который обнаружил, что едва может устоять под тяжестью признания в любви.

***

Как только дверь была любезно открыта, как только чудовище выбралось из пресловутого чулана и было признано, уже невозможно было скрыть пятно, которое его чернильная тень отбрасывала, как камни, на гладкое озеро их отношений. Они прыгнули вместе, нырнув под поверхность, чтобы попытаться собрать камешки-сомнения, прежде чем прочно опустятся на дно и погрузятся глубоко во мрак. Они задерживают дыхание на дни, недели, месяцы и годы, и когда Эрвин думает, что им уже можно безопасно выбраться на поверхность и снова вдохнуть, он смотрит вниз на свое отражение и видит только темный силуэт.