Glass Houses

С давних пор в их доме была заведена традиция: проснуться в рождественское утро, спуститься на кухню за чашечкой кофе и обнаружить, что их диван в гостиной был погребен под настоящей горой подарков. Это рождественское утро не стало исключением. Эрвин ждал момента, когда Леви проснется, почти дрожа от едва сдерживаемого волнения, и нетерпеливо потащил его вниз, как только тот открыл глаза. Он усадил его в маленькое незаполненное пространство, предусмотрительно оставленное на диване, и твердо велел оставаться на месте, пока он отлучится, чтобы сварить им кофе. Твердо велел, однако, не удивился, когда заметил хвост, последовавший за ним всего через пару минут. Все те годы, что Эрвин знал его, Леви настаивал на том, чтобы он готовил кофе сам, утверждая, что любит его сваренным особым образом, с очень точным количеством сливок и сахара, и что уверен, позволь он делать это кому-нибудь еще, продукты были бы потрачены впустую. Леви замер. — О, не уж-то это Keurig? — спросил он, протирая глаза рукавами ночной рубашки и присматриваясь. — Что случилось со старым добрым Мистером Кофе?

***

Первый день рождения, который Эрвин отпраздновал вместе с Леви, пришелся на 14 октября 2000 года, когда ему исполнилось двадцать шесть лет. Прошло три дня, прежде чем Леви впервые сказал ему заветное «Я люблю тебя», и, задумавшись спустя столько лет, Эрвину стало интересно, не было ли это несколько замысловатое празднование дня рождения, которое Леви запланировал для него, его личным тренировочным забегом, способом успокоить нервы. В то утро Леви разбудил его легкими поцелуями и теплым запахом кофе темной обжарки, насыщенный аромат смягчался сливками со вкусом лесного ореха, которые так нравились Эрвину. Он спустился вниз и наткнулся на небольшую стопку прямоугольных коробок, поставленных рядом с лучшей тарелкой, которая у них тогда была — единственная тарелка без трещин и сколов по краям, в ней возвышалась огромная стопка французских тостов, купающихся в море сиропа. — Подожди, подожди, — взволнованно протараторил Леви и пулей улетел обратно на кухню, вернувшись через мгновение с зажигалкой и единственной свечой в руке. Он так осторожно воткнул фиолетово-белую свечу в центр верхнего куска тоста и зажег ее, что Эрвин невольно улыбнулся. — С днем ​​рождения, Эрвин! — сказал он с горящими от волнения глазами. Эрвин улыбнулся еще шире и задул пламя свечи единственной затяжкой. Дым тянулся вверх от закручивающегося фитиля, белый воск таял, приближаясь к тосту, и Эрвин вспомнил, как тогда поднял глаза и увидел, что губы Леви приоткрыты, а его язык неуверенно мелькал между зубами, будто слова тяжело осели где-то внутри. Эрвин выжидающе стоял, держа вилку и нож над стопкой тостов, давая ему время. Но так ничего и не сказав, Леви пожал плечами, сел и пододвинул к нему небольшую стопку подарков. Эрвин распаковывал каждый с легкой улыбкой и следами липкого сиропа в уголках рта.

***

— Мистера Кофе бесцеремонно похитили ночью, — почти смущенно объяснил Эрвин, прогоняя мысли о том, как запихнул старую кофеварку, несомненно, знававшую и лучшие дни, обратно в коробку и вынес ее на помойку в мусорное бак, где быстро закопал под кучей мусорных мешков, чтобы Леви случайно не наткнулся на внезапную пропажу. — Или, возможно, он сбежал в Нью-Йорк, чтобы осуществить мечту всей жизни о графине славы. Леви закатил глаза, но взял протянутый ему кофе. Он держал фарфоровую кружку в руках, опустив лицо и вдыхая исходящий от нее аромат. Пар кружился маленькими завитушками от края чашки и затуманивал линзы его очков. Он уступил просьбе Эрвина начать носить их чаще с единственной оговоркой «только потому, что ты сказал, что я выгляжу в них сексуально». Теперь по утрам Леви обычно зевал, потягивался, садился и тянулся к очкам, которые держал сложенными на тумбочке рядом с будильником. Он поджал губы и сделал маленький глоток, пока Эрвин с нетерпением ждал его вердикта. — Мне нравится. — и с этой минуты Keurig был признан приемлемым и поставлен на свое почетное место на гранитной кухонной столешнице.

***

Второй день рождения, который Эрвин и Леви отпраздновали вместе, пришелся на 25 декабря 2000 года, когда Леви исполнилось двадцать три. Эрвин был безмерно рад узнать, что день рождения Леви приходится на Рождество, он буквально выудил эту информацию, бросив несколько «абсолютно случайных» взглядов на водительские права Леви, пока их хозяин был в душе. Леви наотрез отказывался раскрывать ему дату, настаивая на том, что дни рождения не имеют особого значения, что они не что иное, как нечто, сфабрикованное крупными корпорациями, чтобы выжать больше денег из ничего не подозревающих потребителей. Эрвин подчеркнуто проигнорировал все его протесты, и как только первые лучи обрамили небо в рождественское утро, он взял Леви под руку и повел в гостиную, где их провисший, скрипучий диван был почти погребен под кучей подарков, которым позавидовал бы даже Санта-Клаус. Рот Леви приоткрылся, выражение его лица было полно благоговения, удивления и недоверия, как будто он не мог поверить, что зрелище перед ним — реально. Придя в себя, он резко сомкнул челюсть и повернулся к Эрвину со смесью ярости и обожания. — Мы будем есть лапшу быстрого приготовления на завтрак, обед и ужин весь ближайший месяц, да? — спросил он, но не смог сдержать проблески улыбки в голосе. — Я возьму все с креветками на себя, не волнуйся, — на его лице начала появляться ухмылка из-за отсутствия мгновенного возражения со стороны Леви. — Я знаю, что они тебе не нравятся. Леви вздохнул, покачав головой и проведя рукой по волосам, глядя на груду подарков, легкая милая улыбка скользнула по его губам прежде, чем он успел одёрнуть себя. — С днем рождения и счастливого Рождества, обнимаю и целую, — отбарабанил Эрвин, сунув первую из множества коробок ему в руки. Это стало частью их рождественской традиции, наряду с абсурдной кучей подарков в гостиной и вечерними тостами с гоголь-моглем у камина, а также точкой отсчета для начала пополнения коллекции новых галстуков Леви на годы вперед.

***

Первая коробка, которую Эрвин протянул в руки Леви, была прямоугольной, длинной, и Леви не разочаровался, обнаружив, что это еще один новый галстук. Он был ярко-зеленым, по ткани плясали красные вишни, если быть откровенным — просто ужасный фасон, и Леви никогда бы не надел его в приличной компании. Излишне говорить, что он обожал это и про себя думал, что в грядущем году может начать носить свои новые галстуки на лекциях. Он только что получил должность, так что ему действительно больше нечего терять. Леви формально вошел в ряды людей среднего возраста, вступив в свой четвертый десяток лет с изяществом и утонченностью, которым Эрвин втайне завидовал. По черным волосам начали щеголять крошечные серебристые пряди, как падающие звезды в темноте ночи, и Эрвину нравилось наблюдать за его хмурым отражением в зеркале ванной, расчесывая свои волосы гребнем за двойной раковиной рядом. — Знаешь, они придают тебе некоторую утонченность, — сказал Эрвин однажды с набитым зубной пастой ртом, сплёвывая пену. Леви с отвращением молча закатил глаза и вытер его подбородок кусочком туалетной бумаги.

***

Когда пришло время последнего подарка, гостиная превратилась в настоящую гору из оберточной бумаги всех оттенков красного, зеленого и синего. Было так мило наблюдать за тем, как Леви разворачивал каждый подарок, а обрывки разлетались повсюду от его волнения. Санта-Клаусы, северные олени и снежинки были усеяны по всем доступным поверхностям, некоторые даже попали в его темные волосы, и Эрвин рассеянно выбирал их, стоя рядом. — Еще один новый галстук? — спросил Леви, поднимая последнюю коробку, тоже плоскую и прямоугольную. — Ты обычно получаешь от меня по одному в год. — Кто же знает, просто разверни и узнаешь сам. — с улыбкой ответил Эрвин. Леви счел новый галстук этого года, сейчас завязанный на его шее, особенно отвратительным, что не мешало нарисованным вишенкам подпрыгивать при каждом движении рук. Леви развернул его с той же энергией, что и все остальное. И наступила пауза. — Наши клятвы, — сказал Леви тихим голосом. — Я думал, что потерял их… — он замолчал, качая головой. Эрвину потребовалось несколько дней работы, когда Леви еще был в университете, чтобы разобрать стопки бумаг в сотне папок. О, несомненно, Леви был организован, несомненно, у всего было свое особое место в его сумасшедшей маленькой картотеке, но это был порядок, который имел смысл только для него, и ни для кого другого. Но облегчение, осветившее взгляд Леви, пронзило его остроконечной стрелой вины, в одну секунду воздух в комнате, пропахший пряниками и корицей, стал спертым. — Извини, — тихо сказал Эрвин, беря руку Леви в свою. Прохладная гладкость кольца терлась о внутреннюю часть его пальцев. — Я не подумал об этом. Чудовище скрылось после того рокового утра поздним летом прошлого года, как будто зная, что оно было обнаружено, и Эрвин по глупости предположил, что им удалось победить его навсегда. Но монстры на самом деле никогда не умирают, они исчезают в ваших шкафах, пространствах под вашей кроватью и поджидают момента слабости, ждут, когда вы израсходуете свои серебряные пули и святую воду, а затем выползают, выпуская по одному темному когтю за раз. — Прочти их мне. Прошло довольно много времени.

***

Эрвин вложил в процесс всего своего внутреннего студента, когда писал клятву. Она была написана спонтанно, примерно за час до того, как состоялась настоящая свадебная церемония, подпитанная отчаянием и несколькими утешительными банками Red Bull, любезно принесенными ему шафером Майком Захариусом. — Только смотри, не урони кольцо. От все этого дерьма ты ой как нервничаешь, — предостерегая, сказал Майк, подняв брови, но это не помешало Эрвину открыть вторую банку и залпом осушить добрую половину. Его трясло у алтаря, но потом Леви взял его за руки, мягко, успокаивающе и твердо, и каким-то образом он смог наконец обрести голос, сильный и уверенный, как будто никогда не сомневался в том, кто он такой, собираясь сказать главные слова в жизни:

Я обещаю любить тебя и заботиться о тебе всеми возможными способами, пока ты мне позволяешь.

Я обещаю, что буду стараться изо всех сил, чтобы каждый день быть достойным твоей любви. Ты стал для меня лучшим учителем, лучшим образцом во всем, моим доверенным лицом и моей опорой.

Я действительно счастлив быть частью твоей жизни, и я безмерно благодарен за то, что сегодня она может стать нашей общей жизнью.

***

— Тебя тогда так сильно трясло, — сказал Леви, ухмыляясь при воспоминании. — Я думал, что тебя точно вырвет в один прекрасный момент. И случись это, я был бы крайне зол, так для протокола. На мне был Calvin Klein. Это недешево, знаешь ли. — Знаю, — сказал Эрвин, улыбаясь в ответ. — Тогда хорошо, что я сдержался. Мы бы не смогли его сохранить. — костюм Calvin Klein, о котором шла речь, все еще висит в шкафу Леви, лацканы накрахмалены и аккуратно выглажены, как будто его только-только сняли с плеча, и он все еще хранит память о его фигуре, хотя Эрвин знал, что костюм не носили уже десять с половиной лет. — Полагаю, моя очередь, — сказал Леви, потянувшись за рамкой и, откашлявшись, начал.

***

Леви выглядел напуганным, взволнованным, полным надежды, но в его сжатых губах была определенная решимость, уверенность и твердость, которые успокаивали Эрвина больше, чем мертвая хватка, все еще сжимающая его руку.

Я не стану давать тебе никаких обещаний.

Эрвин вспомнил свой первый шок, пронзивший его самого, а также их друзей и семью, сидевших на скамейках, при этих словах. Клятвы по определению были обещаниями, обетами, нерушимыми и обязывающими, и он помнил, как на полсекунды задумался, не собирается ли Леви встать и уйти от него, оставив у алтаря. Леви облизал губы и, откашлявшись, продолжил:

Я рассматриваю клятвы, которые собираюсь дать тебе, не как обещания, а как привилегии.

Потому что мне повезло иметь в своем распоряжении целую жизнь, чтобы вспоминать каждый момент, проведенный с тобой.

Мне повезло, что мы можем жить, смеяться и любить вместе.

Единственное, что я могу обещать тебе наверняка, это себя, каждый дюйм, каждый вздох, каждое слово, до тех пор, пока ты будешь со мной.

***

Эрвин не помнил, чтобы плакал. Леви усмехнулся. — Ты разрыдался, как младенец, — сказал он, добродушно толкая Эрвина в плечо, его глаза начали блестеть от слез. — Ты что… Снова собираешься плакать? — Нет, я не… — Эрвин покачал головой, но его голос дал трещину. Леви закатил глаза и протянул ему салфетку из коробки на кофейном столике, чуть поморщившись, когда Эрвин громко высморкался. — Ты становишься старым и чересчур сентиментальным по отношению ко мне, — в голосе был намек на мягкость, когда он отложил обрамленные клятвы и успокаивающе похлопал его по спине. — Не за горами тот день, когда на твое имя начнут начислять пенсию. — Мне всего сорок три, — запротестовал Эрвин, протирая глаза. — А тебе сорок, ты не имеешь права судить. — Да, мне сорок, — сказал Леви задумчивым тоном. — Я рад, что ты еще со мной, — пробормотал он через некоторое время, сжимая его руку. Даже сильные не лишены монстров в своих шкафах, они просто научились жить с ними, иногда с небольшой помощью.