Glass Houses

Монстр приходит и уходит подобно волнам, следующим за вечно меняющимся темпом прилива. Луна нежно целует море на прощание и с любовью обещает, что когда-нибудь вернется, и море восстает, протягивая соленые пальцы к своей уходящей, забывчиво невежественной любви, не понимая, отказываясь понимать, что это всего лишь рутина жизни. Оно ревет в агонии, прибой тяжело разбивается о гальку истории, обжигающие приливы, выбивают высоту и статус из-под культурных жизней, разбрасывая остатки обломков в своем отчаянии. Утром в день симпозиума Эрвин поцеловал Леви на прощание, пожелав ему удачи и поклявшись, что в семь часов он, как штык, будет сидеть уже в аудитории. Леви должен был рассказать о своих исследованиях за последние полтора года, что-то, связанное с половым отбором у мышей. Эрвин мягко говоря имел смутное представление о том, чем занимался его муж в своей исследовательской лаборатории, если не брать в расчет истории, рассказанные за ужином, о множестве неуклюжих студентах и мышах, отчаянно пытающихся вырваться из своих клеток.

***

Когда Эрвин в первый раз навестил Леви в его лаборатории, за окном стоял особенно ненастный апрельский день. Он задержался на работе, но купил карри на вынос в магазинчике специй и пошел к Леви на обед. Кажется, это был четверг, потому что в тот день у него не было лекции, и после того, как Эрвин некоторое время потерянно бродил по кампусу, благонамеренный студент подсказал ему, что исследовательские лаборатории находятся в противоположной стороне. Он позвонил Леви, как только нашел намек на вестибюль, стоя где-то в углу в промокшем пальто. Связь в здании была в лучшем случае так себе, и голос Леви на линии звучал прерывисто, сообщая ему, что он спустится через минуту. Одна минута превратилась в пять, затем в пятнадцать, и Эрвин был уже уверен, что карри точно остынет, когда лифт слева от него со звоном открылся, и Леви пригласил его войти, извинившись за ожидание.

***

В такие моменты, как этот, когда он становился лишь частью большой аудитории, было легко забыть, что они женаты уже одиннадцать лет. Было легко забыть, что у Леви в волосах притаились серебряные прядки, собирающиеся на висках, было легко забыть, что у Леви появились гусиные лапки в уголках глаз. Леви, который стоял в центре, делая глоток воды и приводя в порядок свои записи, Леви, который смотрел на собравшуюся толпу ученых и студентов через очки в черной оправе, был Леви, которого Эрвин редко видел дома. Он был в своей стихии, в мире белых лабораторных халатов и данных, которые можно было не только анализировать, но и воспроизводить. Мир, в котором жил этот Леви, был окрашен в оттенки белого и черного, каждому тону присваивался свой определенный номер, свой конкретный результат, вещи, которые были осязаемы и что-то означали. Мир, в котором жил этот Леви, не был запятнан оттенками серого, которые заражают человечество, жесткие в своих правилах, не оставлявшие места для мутных эмоций. Мир, в котором жил этот Леви, был идеальным, местом контрольных списков, ящиков с работой и таблицами данных, так что путанице не было места. Эрвин откинулся на спинку своего стула, пристально наблюдая, как болтовня в комнате потихоньку начала затихать, когда Леви прочистил горло. Он был уверен, что не поймет ни единого слова.

***

Они сидели в кабинете Леви, вылавливая вилками рис и красное карри. Серая комната была пустой, лишенная украшений, все доступные поверхности были завалены аккуратно сложенными бумагами и электронными таблицами. Эрвин про себя подумал, что это смахивало больше на тюремную камеру, но придержал язык за зубами, заметив сияющий гордостью взгляд Леви, который он бросил на него через плечо, когда впустил внутрь, сделав небольшой жест в сторону таблички с именем над дверью, которая гласила, что кабинет принадлежит Леви Аккерману, доктору философии. Эрвин знал, как Леви усердно трудился ради этого и провел бесчисленные бессонные ночи, анализируя свою диссертацию и свои аргументы, практикуясь перед ним, хотя Эрвин был совершенно уверен, что он далеко не самый квалифицированный в этой области человек, способный чем-то помочь. Единственным украшением, которое все-таки нашлось у Леви в кабинете, была их совместная фотография, рамка слегка запылилась и стояла рядом с монитором его компьютера. Они посреди площади Гирарделли, делившие одно мороженое на двоих, ручки двух серебряных ложек торчали из пушистого облака взбитых сливок сверху. Они смеялись, на макушку Леви были водружены солнцезащитные очки, а на переносице Эрвина уже начали проявляться признаки солнечного ожога. — Так чем же ты занимаешься здесь весь день? — спросил Эрвин после того, как они закончили обедать. Леви вскочил с нетерпеливой, почти детской улыбкой на лице и повел его в основную часть лаборатории, где вручил лабораторный халат, в который Эрвин едва смог влезть. — Прости, это самый большой, который у нас есть, — сказал Леви почти извиняющимся тоном, но он не мог оторвать глаз от того, как белая ткань плотно облегала его тело. — Но безопасность превыше всего, ты же знаешь, как это обычно бывает. Унция профилактики стоит фунта лечения, ну, и дальше по списку. Леви тоже накинул поверх одежды лабораторный халат и натянул фиолетовые латексные перчатки, говоря Эрвину, чтобы тот сделал то же самое. Он с ликованием, как ребенок в кондитерской, показывал ему лабораторию, объясняя, что делают все эти разные машины, для чего предназначен каждый из кучи резервуаров. — А это для плотоядных жуков, — гордо объявил Леви, как будто представлял своих детей президенту. Жуки, о которых шла речь, были длинными, темными, блестящими существами, которые немного напоминали колючих гусениц, и Эрвин почти содрогнулся при мысли о том, что они могут сбежать. — Мы также готовим мышиные скелеты для музея через дорогу, так что нам нужно как-то подготавливать тушки. — О, конечно, — согласился Эрвин, ни на минуту не спуская глаз с резервуара, даже когда Леви взял его за руку в перчатке и повел в другую часть лаборатории.

***

— Добрый вечер, — начал Леви, как только болтовня утихла, и воздух наполнился ожиданием. — Меня зовут доктор Леви Аккерман, и для меня большая честь быть приглашенным выступить на этом симпозиуме. Как я уверен, многие из вас уже знают, мое текущее исследование вращается вокруг сексуальной пригодности и механики полового отбора, включая копулятивные органы, которая присутствует у самок Mus musculus. Как и ожидал Эрвин, он не понял ни слова. — Прежде чем я начну свою презентацию, я хотел бы поблагодарить профессорско-преподавательский состав и наших выдающихся спонсоров за то, что они сделали возможными подобные исследовательские проекты, я хотел бы поблагодарить также кандидатов наук и аспирантов, которые проводят свои собственные проекты в лаборатории и доказали, что являются бесценным ресурсом для обеспечения постоянного обслуживания мышей, и, наконец, я хотел бы поблагодарить студентов, которые участвуют в работе лаборатории, помогают поддерживать чистоту площадки и пригодность ее для экспериментов. О, и для всех моих студентов, которые сегодня здесь — да, ваш промежуточный экзамен все еще в понедельник. Эрвин не смог удержаться от улыбки, когда из зала послышалась смесь звуков смеха и добродушных стонов. Леви улыбался, и он не в первый раз удивился, как ему повезло с супругом.

***

На протяжении многих лет, когда Эрвин время от времени заглядывал в кабинет Леви с пакетом карри навынос, болтающимся у него на запястье, он улыбался постепенным изменениям, которые происходили между его визитами. Фотография с площади Гирарделли все еще стояла на своем почетном месте рядом с компьютерным монитором, но начало появляться все больше фотографий, все больше цвета. Одна из фотографий, сделанных на их свадьбе, была также гордо размещена на столе Леви. Если Эрвин правильно помнил, снимок был сделан во время их первого совместного танца. Одна его рука лежала на талии Леви, другая сжимала недавно украшенную кольцом руку, и их взгляды были так пристально прикованы друг к другу, что он и понятия не имел, что наступал другому на пятки, пока впоследствии Леви не спросил, есть ли у него какие-либо планы покалечить его раньше времени. На стене появился календарь с утятами, аккуратными красными крестиками отмечающими дни, которые уже прошли. Материализовалось мягкое клетчатое одеяло, висевшее на спинке вращающегося стула, когда его не было на месте, и обернутое вокруг него, когда он был. По другую сторону монитора появился маленький кактус в ярко-розовом горшке. Цвет просочился внутрь, затеняя черно-белый мир с его прожилками неуверенности и жизнерадостности.

***

Эрвин правда пытался слушать, не отвлекаясь ни на что вокруг, чтобы выяснить, что в этих мышах всех так заинтересовало, но, хоть убейте, он был в полной растерянности, когда дело дошло до диаграмм и графиков, которые Леви приводил в своей презентации. Он наблюдал, как он говорит, как его руки жестикулируют, подчеркивая свои тезисы, контролируя и возбуждая одновременно, и Эрвин счел за честь, что все еще может разглядеть в его движениях молодого человека, которым он когда-то был. В один момент Леви было двадцать пять, его волосы были черного цвета, зрение острое, он был взволнован тем, что, возможно, наткнулся на генетические признаки потенциального злоупотребления алкоголем, а в другой — Леви уже сорок, его волосы были усеяны инеем, очки элегантно сидели на переносице, он спокойный и собранный, жизнерадостность молодости сгорела из-за уверенности и сдержанности возраста. Студент, сидевший рядом с ним, делал обильные заметки в потрепанной книге в кожаном переплете, и Эрвин улыбнулся такому юношескому энтузиазму. Он тоже помнил, каково это — быть молодым и жаждущим информации, пачкать тыльную сторону ладони чернилами, потому что не поспеваешь за потоками слов. Лихорадочное письмо студента внезапно оборвалось, и Эрвин, снова вернувшись в настоящее, обнаружил, что Леви перестал говорить. Он поднял глаза. Леви стоял в профиль, глядя на один из своих слайдов, и хотя Эрвин не мог видеть его полного выражения лица, он мог видеть, как рука Леви подергивалась на бедре, пальцы сгибались и разжимались, как это бывало, когда он начинал нервничать, золотой свет блестел и вспыхивал в жарких ярких огнях, установленных на подиуме. Ногти Эрвина впились полумесяцами в его ладонь, пока молчание тянулось, долгое и напряженное. Леви повернулся обратно к трибуне после нескольких долгих мгновений, в течение которых Эрвин затаил дыхание. — Прошу прощения, я отойду на минутку, — сказал он в микрофон, прежде чем повернуться и нырнуть за щель в занавесе, которая вела за кулисы. Толпа зашепталась между собой, и студент захлопнул свой блокнот, прежде чем повернуться к Эрвину, который пытался заставить себя разжать собственные пальцы. — Вы муж доктора Аккермана, не так ли? — спросил он, и Эрвин повернулся к нему. Перед ним сидел студент с каштановыми волосами, которые выглядели так, словно он только что встал с постели, и ярко-бирюзовыми глазами цвета моря. — Эрен Йегер, — представился он, протягивая руку для рукопожатия. — Я работаю в его лаборатории, и вы на многих фотографиях, которые висят у него в кабинете. — Ах, да, — сказал Эрвин, улыбаясь, чтобы скрыть свое беспокойство. Леви еще не вернулся, и он раздумывал, написать ему или нет, спросить, хорошо ли он себя чувствует. — Я много слышал о тебе. — О. — юноша выглядел в равной степени благоговейным и обеспокоенным. — Он хорошо отзывается обо мне? — Конечно… — рассеянно ответил Эрвин, его взгляд привлекло заметное отсутствие Леви. Где он был? Может быть, у него случился внезапный приступ пищевого отравления? — Доктор Аккерман хорошо себя чувствует? — спросил Эрен, его брови озабоченно нахмурились, когда он говорил наполовину сам с собой, наполовину с Эрвином. — Такое случается довольно часто. — Эрвин повернул голову, чтобы снова посмотреть на него. — О чем ты? — спросил он с осторожностью. — Ну, иногда на лекции, — начал Эрен, доставая свой телефон, чтобы проверить новое полученное сообщение, — Он просто останавливается на минуту или две, например, в середине предложения. Но, может быть, ему просто есть о чем подумать, — поспешил он исправить себя, уловив растущее беспокойство в выражении лица Эрвина. — Я бы тоже очень нервничал, если бы мне пришлось выступать на симпозиуме. Нервозность — это дар молодежи, сладкий ужас от того, что тебя могут отвергнуть или поправить, от попыток проложить свой путь в мир, который уже повзрослел. Место Леви в космическом устройстве Вселенной уже давно было установлено, и Эрвин не мог избавиться от ощущения, что что-то пошло ужасно неправильно в когда-то цельном механизме. — Извини меня, — сказал он, вставая и легонько подталкивая Эрена, который подтянул колени, чтобы дать ему пройти. — Я просто хочу убедиться, что с ним все в порядке.

***

Оказавшись за пределами аудитории, в прохладной тишине коридора, Эрвин достал телефон, чтобы набрать Леви. Он взял трубку после второго гудка. — Леви, ты в порядке? — спросил Эрвин, придавая своему голосу вынужденное спокойствие. — Тебя не было уже несколько минут. — Я не могу вспомнить, — прошипел Леви, его голос был наполовину всхлипывающим. — Я смотрел на этот слайд и не мог вспомнить, что все это значило и почему это было важно. Я, блядь, схожу с ума. — Ты хочешь, чтобы я пришел за тобой? — тихо спросил Эрвин, сумев проглотить комок страха в горле. Здесь начинался прибой, холодный и леденящий душу, разбивающийся о скалы памяти. Леви было двадцать пять, ему был тридцать один, ему было сорок, и человек, которым он стал, испытывал страх, панику и крайнее отчаяние в своем голосе, когда он прошептал «да».

***

Позже тем же вечером Эрвин позвонил организатору мероприятия и искренне извинился за причиненные неудобства, заявив, что у Леви внезапно началась ужасная мигрень. Она сочувственно фыркнула, пробормотав что-то о том, что в этом нет ничего необычного, и она уже целую вечность советовала инженерам-электрикам установить новые лампы, те, что у них сейчас, были слишком яркими, и она, и остальная аудитория искренне надеялись, что доктор Аккерман скоро поправится. Как только они вернулись домой, Леви сбежал наверх, отмахнувшись от предложений Эрвина поужинать, выпить чашку чая, сделать массаж. Чувствуя, что Леви хочет сейчас побыть один, Эрвин разогрел в микроволновке остатки спагетти, которые у них были в холодильнике, и сел ужинать в одиночестве, не переставая думать о том, как Леви ломал руки на коленях по дороге домой и все время отказывался встречаться с ним взглядом. — О, Леви, — тихо пробормотал он себе под нос, изучая свое миниатюрное перевернутое отражение в титановом кольце на левой руке. — Что происходит?

***

Полтора часа спустя, после того как Эрвин посчитал, что самая сильная часть шторма миновала, он поднялся наверх с еще одной тарелкой разогретых спагетти в одной руке и кружкой дымящегося ромашкового чая в другой. Он наткнулся на Леви в спальне для гостей, свернувшегося на сиденье у окна, уткнувшись головой в скрещенные руки — в позе, которая, конечно же, никак не могла быть удобной. Он легонько постучал локтем в дверь, чтобы предупредить о своем приходе. — Я принес тебе ужин, — тихо сказал он, подходя. Леви повернулся к нему, его глаза были красными. — Могу я присоединиться? Леви пробормотал что-то неразборчивое, но позволил ему забраться на сиденье у окна. На несколько минут воцарилась тишина, единственными звуками, нарушавшими ее, были скрежет столового серебра о тарелку и то, как Леви ел. — Леви, я тут подумал… — Эрвин замолчал, раздумывая, как лучше поднять эту тему. — Подумал, как лучше всего отправить меня в психушку? — без тени юмора спросил Леви. Он сделал глоток ромашки, и Эрвин поморщился от гневных ноток в его голосе. — Я собирался сказать, что, возможно, нам следует обратиться к врачу, — мягко сказал Эрвин, обнимая Леви и нежно целуя его в шею. — Я сидел рядом с тем студентом из твоей лаборатории, Эреном Йегером, кажется, верно? Он сказал, что подобное происходит уже не в первый раз. Ты собирался рассказать мне, Леви? Он напрягся, застыв на мгновение, прежде чем обмякнуть, разочарованный, колеблющийся. — Я не хотел, чтобы ты волновался, — сказал он после долгой паузы, его голос стал низким и приглушенным. — Я не хотел быть обузой. Луна возвращала прилив, мягкий, сладкий и нежный, с его соблазнительными обещаниями безопасности, и двое танцевали рука об руку, прибой затих, рев волн на мгновение умолк. — Мы договоримся о встрече на следующей неделе, — сказал Эрвин мягко, но решительно, и Леви согласно кивнул. Когда Эрвин наклонил голову, чтобы поцеловать его, губы напротив были на вкус, как море.