Glass Houses

В больнице пахло антисептиком, слои лимона и средств для мытья полов были наспех нанесены поверх разложения и запаха болезни. Эрвин старался не вдыхать слишком глубоко, вкус ржавчины сразу же въедался в горло, тяжело оседая на языке, оставляя после себя едкое послевкусие, не в первый раз он подумал, что, возможно, ошибся, что, возможно, в любую секунду проснется, Леви встряхнет его за плечо, слегка ударит по лицу и отругает за очередной кошмар. Но Леви сидел рядом с ним, ссутулив плечи и, словно пристыжено, опустив глаза. Он оставался неподвижным, спокойным, величественным, единственной уступкой жизни было то, как крепко он сжимал руку Эрвина. Его побелевшие губы были плотно сжаты, а глаза бегали по узорам больничной плитки. Они записались на прием к доктору Моргану в медицинском центре Калифорнийского университета, и ему удалось найти для них время через три недели со дня проведения симпозиума. Прошедшие с того дня три недели были сущим кошмаром. Эрвин наблюдал за Леви краем глаза, но больше не посещал его во время обеда и в перерывах между лекциями, пытаясь убедить себя, что у них все в порядке, что они все еще могут продолжать жить в том дурацком созданном для себя раю. Он прятался в задней части лекционных залов, наблюдая тайком, его сердце замирало в груди каждый раз, когда Леви делал паузу в середине предложения, приостанавливая презентацию. Леви по своей натуре всегда был невыносимым человеком, его было трудно понять и посторонним с ним — колючим и замкнутым в себе — тяжело было находиться рядом, Эрвину удалось покорить его обещаниями нежности и утонченной привязанности. Да, у них была своя доля ссор, слез и поцелуев после, настоящие американские горки в отношениях, из-за которых Эрвин проводил бесчисленные бессонные ночи, когда темноволосая голова тяжело прижималась к его плечу, и задавался вопросом, не следовало ли ему попросту завести собаку вместо всего этого. Но, какими бы тяжелыми ни были их отношения, последние три недели состарили его больше, чем все шестнадцать лет и несколько месяцев, которые они провели вместе. Это было так, как если бы однажды ночью он лег спать, а проснувшись на следующее утро, обнаружил, что из зеркала на него смотрят глаза старика, переживающего кризис среднего возраста. Когда он успокаивающе сжал пальцы Леви, гладкое золото кольца прижалось к его коже, напоминая об обязательстве, которое он взял на себя много лет назад. Любовь была и катастрофой, и прекрасной розой с самым острым шипом, а руки Эрвина были испачканы кровью. — Леви Аккерман? — раздался резкий голос медсестры, и Леви рядом напрягся. Он глубоко вздохнул, его плечи приподнялись, и Эрвин нежно сжал его руку. — Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил он. Лепестки розы раскрылись, поворачиваясь к свету утренних лучей, безмолвно спрашивая, могут ли они ему довериться. Леви быстро, безмолвно, почти незаметно кивнул, и Эрвин прижимал оказанное ему доверие к сердцу, когда встал и последовал за ним туда, где их ждала медсестра, держа дверь открытой.

***

Эрвин не всегда понимал, насколько ему повезло. Когда он встретил Леви, они были молоды и глупы, весь мир лежал у их ног, как устрица, умоляющая, чтобы на нее обратили взор, а удача казалась товаром, который так же легко купить, как и отдать. У них не было ни гроша за душой, но у них было здоровье, у них была любовь, у них было время. И в тот момент это казалось всем, что им когда-либо потребуется. В двадцать шесть лет Эрвин не знал, насколько ценно доверие. Леви, тогда и сейчас, был человеком, который держал свои секреты и мысли под замком, близко к сердцу, крепко сжимая ключ в кулаке, который был готов ударить любого, кто подберётся слишком близко. Эрвин перенес свою долю ударов, но ключ давным-давно был доверен ему под защиту. В тридцать пять Эрвин смотрел на Леви, свернувшегося под одеялом рядом с ним, хрипло дышащего из-за сильной простуды, которую он подхватил неделю назад. Он смотрел, изучая его взглядом, внезапно осознав, что эта красивая, великолепная, катастрофически развалившаяся от жара мужская фигура принадлежала ему — величайшее сокровище, которым он когда-либо будет обладать. На тот момент они были женаты уже три года, и Эрвин до сих пор иногда просыпался по утрам, гадая, не приснилось ли ему все. Иногда он все еще чувствовал то же самое, потому что в сорок три, быстро переходящие в сорок четыре года Эрвин Смит понял, что то, что у них было два десятилетия назад, больше не может восприниматься как должное. Теперь у них были деньги, но за деньги не купишь время, не купишь здоровье, не купишь удачу. Их любовь продолжалась, американские горки превратились в пологие устойчивые склоны, которыми они наслаждались во время отдыха. Следуя за Леви по коридору, стены которого были мятно-зеленого цвета в неловкой попытке воспроизвести прохладу и спокойствие, он задавался вопросом, не сигнализирует ли нервозность внизу живота о предстоящем падении. И он не был вполне уверен, что внизу его будет ждать безопасность, что ремни и ограждения надежны и устойчивы. На мгновение потеряв Леви из виду, когда тот заворачивал за угол впереди него, ему стало интересно, не рушатся ли рельсы под ними, не рассыпаются ли в прах дерево, сталь и стекло

***

Медсестра измерила вес Леви (62,3 кг), его рост (160 см), температуру (37,2 С), проверила его давление (130/89) и сердцебиение (скорее всего 87, думает Эрвин, хотя ему было не под силу прочитать ее каракули под тем углом, под которым она усадила его на пластиковый стул у двери). Леви выглядел поверженным, усталым, его возраст проявлялся в подавленном выражении глаз, руки оставались сложенными одна в другой на коленях. Эрвин про себя молился любым божественным силам, которые могли бы его услышать, чтобы это ни к чему не привело, чтобы вошел врач, взглянул на карту Леви и его историю болезни, ободряюще улыбнулся и сказал ему убедиться, что Леви будет есть больше красного мяса, потому что это всего лишь небольшой дефицит железа. Эрвин хотел, чтобы ему сказали — не о чем беспокоиться, хотел, чтобы ему пообещали, что солнце взойдет завтра, послезавтра, через неделю и годы после. Медсестра открыла свежую страницу в своем блокноте и повернулась к Леви, занеся ручку над бумагой. Она задала ряд вопросов, на которые Эрвин мог бы с таким же успехом ответить за него. Когда она ушла, коротко сказав, что доктор скоро придет, Эрвин подвинул свой стул к кушетке, на которой сидел Леви. На этой высоте его голова была на уровне его локтя, и Леви нежно, рассеянно провел рукой по его волосам. — У тебя много седых волос, старичок, — сказал Леви, его голос был мягким, ритмичным, с каким-то придыханием на концах слов. — Тебе пора начать их подкрашивать или, боюсь, мне придется обменять тебя на модель поновее. Эрвин протянул руку, крепко и надежно взял Леви за предплечье, чтобы успокоить их обоих. — Я перекрашусь в красный, синий, зеленый, в любой цвет, который ты захочешь, — пробормотал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Леви не нуждался в дополнительном напряжении из-за его личных переживаний. — Просто пообещай мне, что ты не бросишь меня. Я не уверен, что мое старое сердце выдержит. — Конечно. — голос Леви был с едва заметным намеком на шепот. — Клянусь.

***

Врач задержался всего на пятнадцать минут, стетоскоп небрежно болтался у него на шее, и Эрвин встал, успокоенный его крепким рукопожатием. Он был молод и жизнерадостен, с яркими глазами и растрепанными волосами, излучая силу, которая сама по себе даровала спокойствие. — Итак, Леви, в чем проблема? — спросил он после того как представился, опытным взглядом изучая таблицы результатов анализов. — В вашей карте написано, что в последнее время у вас были некоторые проблемы с памятью? — Я… Да, верно, — пробормотал Леви, прочищая горло, Эрвин почти мог видеть, как слова кристаллизуются в воздухе перед ними в твердое и осязаемое признание слабости и уязвимости. Слова Леви были осторожными, он все еще не был уверен, как много можно рассказать, и Эрвину хотелось сорвать броню, в которую он плотно обернул себя, но все же также боялся того, что мог узнать. Тьма была заразительна, и Эрвин еще не был готов и, возможно, никогда не будет готов потерять себя без пламени, освещающего его жизненный путь. — Почему бы вам не рассказать мне об этом подробнее? — спросил доктор Морган, глядя на Леви с пристальным вниманием. Эрвин слушал, что говорит его муж, не поднимая на него глаз. Возможно, если бы он притворился, что эти слова исходят от кого-то другого, они не были бы правдой. Однако он так и не овладел искусством прятать голову в песок, и каждое слово, которое он не хотел услышать, запечатлевалось в памяти, вырезая специальные ниши для слогов, чтобы Эрвин никогда его не забыл.

***

«Это день, который определит всю мою дальнейшую жизнь» — вспомнил Эрвин, как думал об этом про себя, стоя у алтаря, окруженный семьей и друзьями, вдыхая аромат цветов. Леви произносил свои клятвы, бледный и дрожащий, а руки Эрвина крепко сжимали его собственные, как будто он не мог вынести, что может их отпустить, как будто отпустить их означало бы для него неминуемый конец. «Это день, который определит всю мою оставшуюся жизнь» - думал он, лежа в постели, когда вдруг заметил, что Леви идеально вписывается в его объятия, заполняя пространство, о котором он и не подозревал. «Это день, который определит всю мою оставшуюся жизнь» — думал Эрвин про себя сейчас, когда Леви выполнял серию простых тестов, чтобы проверить наличие потенциальных неврологических расстройств, подошвы его ботинок скрипели по полированным плиткам пола смотрового кабинета. «И ничто после этого не будет прежним».

***

Доктор Морган отправил их в лабораторию на ряд еще каких-то анализов, уверенная улыбка все еще была на его лице. Флеботомист в лаборатории взял образцы крови, и Эрвин, наполовину очарованный, наполовину испуганный, наблюдал, как Леви протянул руку, лишь слегка поморщившись, когда игла вошла в кремовую кожу и извлекла струйки малинового цвета, которые заполнили одну, две, шесть стеклянных пробирок. Это был шок, сюрприз, которого не должно было быть как такового. Эрвин провел так много дней своей жизни, боготворя мужа, возводя его на пьедестал из лучшего хрусталя и фарфора, что забыл, что у него тоже может пойти кровь. Леви дали вату, чтобы он прижал ее к месту инъекции для остановки кровотечения, и когда девушка попросила его убрать руку, чтобы она могла обернуть ярко-красную повязку вокруг сгиба его локтя, Эрвин заметил, что кончики пальцев Леви были в крови.

***

Они покинули больницу на несколько ампул крови легче и не мудрее ни на грамм. Леви обхватил его левую руку, когда Эрвин сел на водительское сиденье и вставил ключ в замок зажигания. — Больно? — тихо спросил Эрвин, искоса взглянув на него. Леви не ответил, и Эрвин так же тихо вздохнул, прежде чем оглянуться через правое плечо и вырулить задним ходом с парковочного места. Дорога домой прошла в молчании, и, хотя день был ясный и солнце садилось за арки моста, создавая красочный вид, Эрвин, похоже, не мог оценить открывающейся перед ними сегодня картины. Мир был прекрасен и жесток в своей красоте, потому что Леви не имел права выглядеть так ошеломляюще, янтарные и золотистые блики оттеняли ту сторону его лица, которую мог видеть Эрвин. Но, как Эрвин прекрасно знал, люди обожают красивые вещи не потому, что они нетленны. Мир любит их за свою недолговечность, а Леви никогда не выглядел более великолепно, чем в эту секунду.

***

Эрвин почти заснул, когда Леви перевернулся и уткнулся головой в изгиб его шеи. Он, все еще полусонный, поднял тяжелую руку, чтобы провести по мягким шелковистым прядям волос, слегка влажным после позднего душа. — Да. Шепот Леви был приглушенным, и хотя Эрвин ни о чем его не спрашивал, он почти сразу понял, на какой вопрос получил ответ. Слезы, влажные и теплые, скопились во впадинке на горле, Леви тяжело задышал в темноте, и Эрвин отбросил свои сомнения и страх, потому что больше не мог позволить себе ждать путеводного света. Леви был ранен, истекал кровью, а розы осенью увядали, лепестки опадали и, трепеща на ветру, падали на землю, оставляя обнаженные бутоны, стебли и черешки в суете времени.