Glass Houses

Неопределенность была худшим из чувств, ощущением свободного падения, неуверенностью в том, что может произойти уже в следующее мгновение, на предстоящем вдохе, Эрвин и Леви жили в изолированном застое в течение полутора недель, потребовавшихся для того, чтобы лаборатория медицинского центра перезвонила им и сообщила, что их лечащий врач готов ознакомиться с результатами анализов при первой возможности. Теперь они ждали, затаив дыхание в кабинете доктора, крепко сжав руки на жестких деревянных подлокотниках своих кресел. Краем глаза Эрвин мог видеть, как Леви нервно кусает уже побелевшую нижнюю губу. Его губы всегда были потрескавшимися, но не сильнее, чем в последнее время: обветренные и кровоточащие при малейшем давлении, Эрвин ловил медный привкус всякий раз, когда Леви целовал его. Они много целовались в последние полторы недели, плотно прижимаясь друг к другу губами в надежде найти спасение и безопасность в близости. Эрвин оказывался под Леви по меньшей мере пять раз за последние одиннадцать дней, и хотя в любое другое время он был бы поражен, даже шокирован этим внезапным всплеском либидо супруга, встречи и переплетение их тел, запутавшихся в простынях, прижатые спины к диванным подушкам, потная и отброшенная в сторону одежда, частично все еще запутавшаяся вокруг скользких конечностей — все это было похоже на отчаяние перед лицом тщетности. Это был ужасный, смертельный узел, словно корабль их небольшой семьи быстро уходил ко дну, как будто темнота воды неслась им навстречу, и ничего другого не оставалось делать, кроме как любить, целоваться и трахаться, потому что у них могло и не оказаться второго шанса. Невысказанная тоска Леви заразила Эрвина, глубоко укоренившись в его душе, когда он не смотрел. Агония и беспокойство становятся хорошими соседями по постели и процветают в темных углах, оставленные без контроля, лозы превращаются в кудзу, захватывая все в своей депрессивной, гнетущей мании, переполняя мысли безумными возможностями, каждая из которых хуже предыдущей. Эрвин задыхался, и представить себе не мог, каково было самому Леви. Теперь, когда они сидели вместе в кабинете доктора, ожидая, когда он вернется с историей болезни Леви, Эрвин успокаивающе поглаживал большим пальцем тыльную сторону его ладони и молился, чтобы врач принес мачете, тряпки, пропитанные бензином, и факел — что угодно, лишь бы сжечь виноградные лозы, скопившиеся у них обоих под ложечкой.

***

С самого начала Эрвин был просто в ужасе от одной только перспективы находиться один на один, неважно где, рядом с Леви. Было трудно определить их отношения с помощью какого-то определённого термина, «бойфренды» было слишком интимным понятием, а «знакомые» — слишком далеким от реальности. Они прочно застряли в темном промежутке, и Эрвин боялся сказать что-то не то, выйти за рамки дозволенного, потому что даже тогда он был в ужасе от потери сокровища, которое вселенная в каком-то приступе космической шутки решила доверить ему в руки. Они были молоды и нерешительны, великолепны в своей неуверенности, каждый день был буйством нервов и возбуждения. Эрвин боялся этого тогда: беспокойства внизу живота всякий раз, когда он предлагал что-то Леви, страха быть осмеянным или презираемым. Время успокоило их, Леви стал больше похож на не раз прочитанную книгу, страницы мягкие и хорошо пролистанные, сюжет понятный и прекрасный в своей предсказуемости, а Эрвин стал его преданным читателем. Но в приступе эгоистичного веселья автор решил добавить сюжетный поворот, набор новых глав, которые заставили читателя лихорадочно перелистывать страницы вплоть до самого введения, чтобы найти, какую информацию он упустил и как это изменило дальнейшую историю. На иллюстрациях появились новые персонажи и ползущие по странице подхватывающие историю чернильными пальцами сомнения, пачкающие бумагу так, что Эрвин с трудом мог разобрать слова, которые он когда-то так хорошо знал.

***

— На сколько хочешь поспорить, что это рак? — спросил Леви, его голос был тихим и монотонным, едва слышным из-за раздражающей пульсации крови в голове, к которой Эрвин успел привыкнуть. Он недоверчиво повернулся к нему, но взгляд Леви был твердо прикован к стеклянному пресс-папье, которое доктор Морган держал на своем столе. Его лицо было неподвижным, выражение никак не изменилось, и Эрвину почти захотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. Этого не было в сценарии, этого не было в пьесе, которую он видел. Острая боль пробежала по его левой руке, и он опустил взгляд, обнаружив, что обхватил сучковатое дерево подлокотника до побелевших костяшек пальцев. — Не говори так, — прошипел Эрвин, с силой разжимая пальцы и разминая их. — Не смей так говорить. — Ты злишься, потому что тоже думал об этом. — Леви по-прежнему отказывался смотреть ему в лицо. Думал ли он об этом? Да, он предполагал подобный ход событий темными ночами, когда чувствовал себя особенно мазохистски, с Леви уснувшим у него на груди. Да, разум ухватился за такую вероятность, его ногти оставили алые полумесяцы на ладонях, потому что он не мог представить спальню, дом, жизнь без Леви. Но сейчас все было совсем иначе — сидеть и слушать это вслух, указания сценариста, озвученные тогда, когда этого хотелось меньше всего, он желал лишь заткнуть уши и притвориться, что никогда ничего не слышал, хотелось верить, что они все еще могут быть зрителями, не подозревающими ни о чем. — Леви. Я не могу, — пробормотал Эрвин, его голос был почти шипящим, и Леви поморщился, когда он чересчур сильно сжал его руку. — Я не могу… Их прервал щелчок открывающейся двери, и они одновременно подняли глаза, чтобы увидеть доктора Морган, чей воротник белоснежного халата был успокаивающе идеально отглажен, в руке была папка из манильской бумаги. Выражение его лица казалось нейтральным, и Эрвин не мог решить, хорошо это или плохо. Но вот он был здесь. Вот был Бог, вот был их ангел мщения, сидящий перед ними и поправляющий свои белые крылья, когда садился. Вот сатана, вот их дьявол, садится перед ними и, открыв папку, прочищает горло, чтобы приговорить их к пожизненному заключению в пламени. Эрвин затаил дыхание, ожидая решающего приговора. — Мистер Аккерман. Ваши результаты совершенно нормальные. Эрвин потерял дар речи, Леви уставился на врача, сидящего через стол. Эрвин ни в коем случае не был одарен в медицине, но он был совершенно уверен, что нормальные результаты были хорошим, более чем хорошим, превосходным знаком. Прежде чем он успел что-либо сказать, доктор Морган продолжил. — Ваши проблемы с памятью все еще присутствуют? Леви еле слышно сглотнул, сделав вдох, который Эрвин мог почувствовать по ослабевшей хватке, которую он до сих пор держал на чужих пальцах. — Да, они… Так и есть. Доктор Морган мягко закрыл папку, зашуршав клочком бумаги. Он посмотрел через стол на них двоих своими ярко-зелеными изучающими глазами и Эрвину захотелось спрятаться от интенсивности его пристального взгляда. — Обычно я бы предположил, что скорее всего это все связано со стрессом, но я не совсем уверен, что это так в данном случае, особенно с учетом того, что это продолжается уже некоторое время, судя по тому, что вы мне рассказали. — он взял пресс-папье, сделанное из прозрачного стекла в форме пирамиды, и рассеянно перебросил его из руки в руку, твёрдо опираясь локтями о красное дерево стола. Эрвин проследил за траекторией задумчивых бросков, за призмами света и преломления и подумал, не снится ли ему это. — Учитывая это, я бы хотел, чтобы вы прошли еще несколько проверок, — продолжил доктор Морган, но Эрвин едва мог слышать его слова из-за прилива крови к голове. Снова неопределенность. Бесконечность простиралась перед ним, как ряд зеркал, некоторые из которых отражали Леви, некоторые нет. Он не мог начать считать вселенные, в которых подробно описывалось отсутствие Леви, не мог даже заставить себя задуматься, был ли у него выбор в этом вопросе. Доктор Морган что-то говорил о сканировании мозга, психиатрических оценках, и Эрвин почувствовал, как в глубине его живота собираются лозы, темные, толстые, обвившиеся вокруг его трахеи, так что он не мог проронить ни слова. Он смутно осознавал, что Леви кивает рядом с ним, с легкостью поспевая за медицинскими терминами, и завидовал его холодному спокойствию.

***

Эрвин вспомнил, как спросил Леви, чего тот больше всего боялся, одним ленивым осенним вечером, когда свет все еще оставлял золотые пятна на их облупившихся обоях в квартире, которой они когда-то владели. Леви лежал рядом с ним, запыхавшийся, конечности были липкими и потными от секса, и Эрвин припомнил, как он перевернулся, выгнул бровь, и пряди влажных темных волос упали ему на глаза. — А конкретнее? — в его голосе слышалось явное любопытство. — Мы говорим о страхе перед хэллоуинской ночью или о страхе перед реалиями жизни? — На выбор. И то, и другое, — ответил Эрвин, рассеянно протягивая руку и убирая волосы с его лица. Леви задумчиво посмотрел на него, и, не удержавшись, он обхватил ладонью сосредоточенное лицо перед собой, приложив большой палец к уголку глаза Леви, чувствуя трепет ресниц при каждом моргании. — Почему ты спрашиваешь? — Леви был несколько насторожен. Эрвин не помнил точно, что он тогда ответил, это было что-то бесцеремонное, что-то необычное, что-то беззаботное и шутливое. — Я боюсь вампиров, оборотней, монстров с щупальцами, — Леви загибал пальцы, в то время как Эрвин недоверчиво наблюдал за ним, смех клокотал в его горле. — Но если говорить серьезно, — пробормотал он, когда смех поутих, — Я думаю, что больше всего боялся бы быть забытым. — Быть забытым? — переспросил Эрвин, грозно изогнув бровь в сторону Леви, что вызвало у того очередной приступ хихиканья. Они были молоды и кайфовали от жизни, нервов и экстаза, где вампиры и монстры под кроватью были наименьшей из их забот. — Да, знаешь, не оказать никакого влияния на мир или вообще на что-либо, — пробормотал Леви, его взгляд был мягким и задумчивым. — Стать в конце просто одним из миллиардов людей. Мы тратим так много времени, пытаясь добиться признания при жизни, что приближаемся к смертному одру, даже не осознавая этого. Они были молоды и жизнерадостны, неменуемость смерти никогда не закрадывалась в их мысли. Они были великолепны своей жизнестойкостью, удивительны в своей юности, они жили, любили, смеялись, потому что конца этому не было видно, они были бессмертны в собственном воображении. Они будут жить вечно.

***

Эрвин чувствовал себя взбешенным, покидая больницу, он пришел с Леви, чтобы найти ответы, искупление и понимание, а ушел с еще большим количеством вопросов, чем раньше. Отсутствие новостей, конечно, само по себе было хорошей новостью, но отсутствие новостей также было ужасающим признаком того, что ни у кого не было правильного ответа. Они назначили время для МРТ и психиатрических экспертиз, и виноградные лозы начали все быстрее разрастаться, переламывая арки опоры, которые Эрвин возвел вокруг своего здравомыслия. Ему было интересно, чувствует ли Леви то же. По дороге домой рука Леви, словно по собственной воле, легонько легла поверх руки Эрвина на рычаге переключения передач. — Мне жаль. Эта история с раком была дурным тоном. Просто то, что я не могу связать это с чем-то конкретным… Расстраивает — вздох. — Может быть я схожу с ума. — Может быть мы сойдем с ума вместе, — пробормотал Эрвин, смаргивая выступившие на его глазах слезы. — И тогда нам выделят смежные палаты в психиатрическом отделении, чтобы я мог навещать тебя каждый день. Леви рассмеялся, но его смех был сухим и невеселым. — Ты не можешь сойти с ума, Эрвин. Ты слишком уравновешен для этого. — более тихим голосом он добавил, — …и если ты тоже сойдешь с ума, кто будет помнить обо мне? — Я не думаю, что смог бы забыть тебя, даже если бы попытался, — прошептал Эрвин сдавленным голосом. — Извини, — пробормотал Эрвин в ответ на брошенный в его сторону вопросительный взгляд. — Просто солнце слепит глаза. — поспешно поднял рукав он начал тереть лицо. Когда он оглянулся, Леви уже протягивал ему носовой платок. — Даже самые уравновешенные люди плачут, Эрвин — сказал он, и Эрвину захотелось рассмеяться от абсурдности ситуации, все должно было быть с точностью наоборот, но у жизни есть своя ирония, которая ставит в тупик. — Знаешь, я был бы немного обеспокоен, не будь ты напуган.

***

После того, как он ответил на вопрос, Леви спросил: — А ты? Чего ты больше всего боишься? Эрвин перечислил множество вещей: пауков, змей, акул, и Леви рассмеялся: эндорфины, абсурд и молодость. — Не знаю, чего я боюсь, — наконец признался он. — Не думаю, что я столкнулся с чем-то, достойным страха. Леви оставил все как есть, приподнялся на локте и встал, чтобы принять душ. Через несколько мгновений Эрвин присоединился к нему, и дискуссия прекратилась вместе со стекающей вниз мыльной пеной. Но теперь, сидя рука об руку со своим сердцем, Эрвин подумал, что, возможно, наконец нашел ответ на вопрос двадцатилетней давности.