Glass Houses

Они оба были настолько поглощены кипой медицинских дел Леви, что, независимо от того были это в действительности проблемы с памятью или нет, совершенно позабыли об интервью и домашнем обучении, о которых договорились с агентством по усыновлению. Если бы не напоминание, которое Эрвин установил сразу, как повесил трубку после разговора, казалось уже целую жизнь назад, напоминание, которое яростно прозвенело за два дня до встречи, вибрируя на столе из красного дерева в его кабинете, социальный работник и представитель агентства остались бы снаружи их дома, безрезультатно стуча и звоня в дверь в один из самых ненастных дней в году. Эрвину удалось перенести все свои важные встречи, кроме одной, в этот дождливый четверг в начале октября. — Если меня не задержат и не будет пробок, я смогу вернуться к 14:30, — сказал Эрвин, стараясь успокоить свой голос, не зная, пытался ли он убедить больше себя или Леви. Социальный работник и представитель агентства должны были прибыть в 14:00, и в то роковое утро, когда Эрвин поцеловал его в лоб, прежде чем отправиться на работу, взгляд Леви был острыми, ясным и настороженным. Он едва замечал мир вокруг, сжимая руль, едва слышал гневные крики и гудки в его сторону, когда рассеянно выехал на скоростную автомагистраль, подрезав нескольких водителей и оставив позади себя визг резины по асфальту. Дом был безупречен, беспокоиться не о чем, Эрвин жил в идеальной обстановке с тех пор, как Леви переехал к нему.

***

Когда Эрвин предложил ему съехаться, он был мягко говоря удивлен, придя в крошечную спичечную коробку, называвшейся квартирой, которую Леви делил с двумя другими аспирантами, и обнаружив, что все вещи Леви можно сложить в несколько картонных коробок на заднем сиденье его старого седана. Леви отмахнулся от его предложений о помощи, тщательно уложив свои вещи в коробки, на которых он аккуратно толстым маркером подписал: «Кухня», «Ванная», «Гардероб». К слову, коробка для ванной была самой набитой и самой тяжелой, вероятно, из-за множества баночек со средствами для чистки сантехники, которую, помнится, распаковали первым же делом. Он позволил Эрвину помочь ему разобрать вещи, а тот был только рад обнаружить, что одежда Леви идеально помещается в ящиках, которые заранее были тщательно вычищены, и прекрасно висит, чтобы заполнить пустую четверть фута штанги для одежды в шкафу, которую он выделено для него. Вещи Леви заполнили пустые места в квартире, и хотя этот дом определенно не был местом, где они собирались провести остаток своей жизни, благодаря Леви он ощущался родным. Его кружка со сколом стояла рядом с кружкой Эрвина в кухонном шкафчике, край чашки треснул и порезал губу Эрвину, когда он однажды вытащил ее для утреннего кофе в бессонном тумане. Его зубная щетка аккуратно поравнялась с щеткой Эрвина, занимая левую сторону раковины, покоясь в углублении общего тюбика зубной пасты. Эрвин помнил, с какой тщательностью Леви отмывал кухонную раковину, закатав рукава до локтей и погрузив предплечья в мыльную воду, пока сам он распаковывал оставшиеся вещи. Они о чем-то говорили, и Эрвин, не глядя, полез в коробку, поморщившись, когда его пальцы наткнулись на что-то твердое и стеклянное. Он вытащил фотографию в рамке и мельком рассмотрел ее под резкое жужжание кухонной лампы. Леви был полностью поглощен своей сверхзадачей привести кухню в стерильное состояние, и Эрвин воспользовался предоставленной возможностью, чтобы еще раз изучить фотографию. Дерево под его пальцами казалось гладким наощупь, а стекло было чистым и прозрачным, несмотря на то, что фотография под ним была потертой и с загибами по краям, как если бы она была сложена или смята множество раз, прежде чем ее всё-таки разгладили и положили под рамку. Это походило на фото с выпускного: Леви стоял между двумя людьми, которые, как Эрвин предположил, были его родителями. Мужчина слева держал руку на плече Леви, на его лице, с картонным выражением, играла жесткая улыбка, а солнечные блики на очках мужчины скрывали его истинное выражение глаз. У женщины с другой стороны от Леви застыла задумчивая улыбка, она была бледна, стройна, красива, как могут быть красивы только те, кто твердо стоит одной ногой в могиле. Леви на фотографии был молод, его же улыбка была милой и раскованной, золотая кисточка выпускной шапки обрамляла счастливое лицо, диплом гордо держался перед ним. Эрвин прищурился, чтобы прочесть надпись, красовавшуюся сверху: «Средняя школа Лоуэлла». Звук скребков прекратился, и когда он поднял голову — увидел Леви, смотревшего на него сверху вниз и на фотографию, которую он держал в руке, с непроницаемым выражением лица. Он уже начал было извиняться, искать оправдание, но Леви заговорил первым, и спас его от неприятностей. — Это мои родители. — голос Леви был глухим, его слова оставались тихими, едва различимыми на фоне довольно пугающего жужжания кухонной лампочки. Леви сел рядом с ним, не сказав ни слова об отвратительном, откровенно говоря, состоянии пола на чужой кухне, прижавшись спиной к дереву раковины, руки его все еще были мокрыми. Эрвин видел, как мыльный пузырь растворяется в соединении среднего и безымянного пальцев. — Ты скучаешь по ним? — спросил Эрвин. Безобидный, невинный вопрос. Он ожидал какого-то общего ответа, чего-то, что можно было бы мельком сказать незнающему человеку, а затем должным образом забыть, потому что это было то, что ожидалось в такой ситуации. Леви протянул руку, мокрая кожа пальцев прижалась к его собственной, взял рамку и внимательно изучил ее, как будто видел ее впервые, хотя фотография была сделана не менее пяти лет назад. — Я давно не разговаривал с отцом, — пробормотал Леви, прижимая большой палец к стеклу над лицом мужчины. Эрвин был удивлен. — Кажется, мама умоляла его тогда сняться с нами на этом фото. Это… Последнее ее фото, которое у меня есть. У Эрвина перехватило дыхание.

***

Дом не был причиной для волнения. Они превратили когда-то внушительный дом в уютное и обжитое жилище, чистое и просторное — прекрасное место для ребенка. Его пальцы сжались на руле, когда он почти резко влился в полосу движения, игнорируя злобные гудки других водителей. Он взглянул на пустое пассажирское сиденье, полностью убежденный, что его ноша будет там, его призрачное давление впивалось в кожаное сиденье, видимое проявление его беспокойства. Будущие штрафы были наименьшей из его забот.

***

— Она плохо себя чувствовала в тот день, — сказал Леви, его глаза были спокойны. Эрвин вспомнил, как ему показалось странным, что Леви не плакал, его голос был ясным и ровным, хотя и немного притихшим. — Конечно, я знал, что она больна, этого трудно было не заметить, но, наверное, я не осознавал по-настоящему, насколько она была больна. — он задумчиво провел большим пальцем по изображению, смачивая стекло и лишая его четкости. — Мне очень жаль, — сказал Эрвин, отрезвляясь от шока. Лимонное средство для мытья посуды, которым пользовался Леви, ощущалось чем-то едким, жгучим в носу. Все вокруг вдруг стало слишком ярким, всего стало слишком много. — Даже не то, чтобы она сделала что-то плохое. — голос Леви был задумчив, с легкими нотками поражения, как будто он давно принял неизменные факты своего прошлого. — Она не курила, каждый день наносила много солнцезащитного крема, смотрела в обе стороны, прежде чем перейти улицу. Это был рак яичников. По крайней мере, все быстро закончилось, так что… — Мне жаль. — ответ звучал как заезженная пластинка, но у него кончились слова. — Мне очень жаль, Леви. — пальцы Леви были скользкими между его собственными, когда он потянулся к его ладони.

***

Утром он рассеянно что-то рисовал в желтом блокноте, наблюдая, как дождь струится по стеклу окна его кабинета. «Ребенок, да?» — думал он про себя, рисуя на странице концентрические круги. Сердце сжалось от этой мысли. Он, они, мечтали о ребенке, о детях, о пронзительном, чистом, сладком смехе, который наполнит их дом, и о мягком шлепании маленьких ножек вверх-вниз по лестнице, об отпечатках пальцев на перилах, из-за которых Леви может и хмурился бы, но не стал бы ничего говорить. Но с таким Леви, каким он был сейчас, Эрвин не был уверен, что принятие ребенка в их жизнь было хорошей идеей. Это казалось дополнительным бременем, которое, каким бы радостным оно ни было, повлечет за собой ответственность, с которой он не был уверен, что они смогут справиться сейчас, а может быть, и когда-либо. Он представил себе ребенка, прелестную маленькую девочку с пухлыми розовыми щечками, которая дергает его за рукав и просит: «Пожалуйста, помоги мне с домашним заданием, папа». Она с Леви печет печенье и, наклоняясь к духовке, крошечными морскими звездочками прижимает руки к стеклу, чтобы посмотреть, как поднимается тесто и тает шоколадная стружка. Они втроем сидят на качелях у крыльца, потягивая сладкий чай, и смотрят, как светлячки танцуют в саду. Он задумчиво вздохнул, ручка обмякла в руке, страница перед ним была усеяна каракулями. Это был прекрасный сон, но Эрвин понимал, что, вероятно, сейчас ему следует проснуться. Он оторвал лист бумаги скомкал и бросил в корзину для мусора под своим столом.

***

— И отец… — Леви умолк, когда посмотрел на человека в рамке. — Я перестал быть его сыном, как только уехал. Эрвин осторожно протянул руку и приобнял Леви за плечи. Но голос Леви оставался ровным, пока он убирал рамку обратно в коробку. — Полагаю, это не большая потеря. Если хочешь, можешь быть моим папочкой. — на его губах играла легкая улыбка, когда он схватил Эрвина за манишку и поцеловал в губы. Эрвин вдруг рассмеялся, удивленный, растерянный, и с тех пор больше не видел этой фотографии.

***

Встреча прошла без задержек, и Эрвин подъезжал к повороту у своего дома в полдень как раз вовремя, как и обещал. На дороге была припаркована незнакомая машина, темно-синяя Honda Civic с номерным знаком Орегона, с тяжелым сердцем Эрвин перевел рычаг переключения передач, гравий захрустел под его шинами, когда он остановился рядом. Он подождет до тех пор, пока социальный работник и представитель агентства не уедут, благополучно уехав, чтобы рассказать Леви о своих сомнениях. Часы на приборной панели показывали 14:24, это дало ему шесть минут слабости, и он, закрыв лицо руками, делал глубокие вдохи в попытке успокоиться, найти время, чтобы стереть сомнения и все «я мог бы» из своего разума. Я мог бы быть отцом. Я мог бы быть лучшим мужем. Я мог бы попытаться стать тем, кем обещал стать, когда вырасту. Я мог бы попытаться, но не стал. Ровно в 14:30 он сделал последний глубокий вдох, выпутался из плена ремня безопасности и направился к входной двери.

***

Леви, социальный работник и представитель агентства сидели за кухонным столом, в воздухе витал насыщенный запах кофе, а в центре аккуратно стояла тарелка с печеньем. — О, здравствуйте, мистер Смит! — представитель агентства, бодрая молодая женщина в желтом сарафане, несмотря на пасмурную погоду снаружи, встала изо стала. Она протянула руку с идеально сделанным французским маникюром, и Эрвин пожал ее в ответ, прикидывая в голове сколько ей лет, а потом мысленно коря себя. — Мы так рады, что вы смогли придти. Мы уже осмотрели дом, позвольте сказать, мне нравится, что вы сделали дополнительную спальню наверху. И мне очень нравятся трафареты животных внизу, я уверена, что это обрадует любого ребенка. Мы как раз заканчиваем личное интервью мистера Аккермана, а затем можем перейти к интервью с вами двумя. Социальный работник, солидная на контрасте женщина, тоже встала. Она была худой, ее волосы были туго стянуты в шиньон на затылке, четкие морщины вокруг рта подсказывали, что она ни от кого не будет выслушивать глупости. Эрвин нутром чувствовал, как ее глаза блуждают по нему, исследуя, оценивая его способности и каким-то образом находя то, чего ему точно не достает. На столе перед ее стулом лежал блокнот, и Эрвин пытался удержать свой взгляд от того, чтобы не скользнуть по нему, пока пожимал ее обветренную, покрытую волдырями, чуть шероховатую руку. Она указала на место рядом с Леви, и Эрвин выдвинул себе стул, скрип дерева по полу резанул по ушам. — У нас есть еще несколько вопросов, мистер Аккерман, — сказала представитель агентства, когда они снова сели, улыбаясь слишком счастливой, слишком фальшивой улыбкой. Леви рядом с ним едва заметно кивнул. Эрвин чувствовал исходившие от него жесткость и напряженность, в сложенных плечах, в твердом сжатии губ. — Я уверена, вы знаете, что усыновление ребенка — серьезное решение, — сказала представитель. — Какие методы поддержки у вас есть для этого нового этапа в вашей жизни? Друзья, бабушка, дедушка и тому подобное? — соцработница щелкнула ручкой, кончик которой замер над блокнотом. Леви остановился, словно задумавшись. — Родители Эрвина замечательные, — сказал он после долгого молчания. — Я не сомневаюсь, что они хотели бы иметь внука. Представитель посмотрела на Леви. — А вы, мистер Аккерман? — мягко спросила она, и Эрвин оценил ее сдержанность в словах. — Как насчет ваших родителей? — Нет, они… Их нет в этом списке, — социальный работник яростно строчила, кончик ручки грубо царапал бумагу. — Понятно. Мне жаль это слышать, — мягко сказала представитель, прежде чем поспешно сделать глоток кофе. — Я уверена, вы понимаете, что мы предпочитаем отдавать детей родителям, у которых есть хорошая система поддержки, чтобы помочь им и их новому ребенку плавно перейти к семейной жизни. Эрвин смутно осознавал, что рука Леви сжалась в кулак у его колена. — Итак, на самом деле этим ты говоришь нам нет. — голос Леви был странным, напряженным, и теперь Эрвин полностью повернулся к нему. Зубы его мужа были стиснуты, а костяшки пальцев побелели от давления. — Э, простите? — спросила представитель смущенным тоном. Эрвин вдруг заметил, что социальный работник перестала писать, наблюдая за ними жадными и блестящими глазами. — Я имею в виду, — Леви глубоко вздохнул, и Эрвин почти почувствовал гнев в его выдохе, — Это последняя капля, не так ли? Последний удар? Какую бы метафору вы ни использовали — вы откажете нам, только потому что моя мать умерла от рака, потому что я больше не разговариваю с моим отцом, потому что у нас нет этой пресловутой системы поддержки, которая могла бы быть у других родителей получше. — слова спотыкались друг о друга, и Эрвин смотрел на него наполовину в ужасе, наполовину зачарованно. — Мистер Аккерман, пожалуйста, это не… — но Леви перебил ее. — И уж пара геев — это уже главный минус с нашей стороны. — Леви кипел в своем гневе, и Эрвин слегка отвернулся, потому как больше не мог этого выносить. — Все в порядке, вам не нужно говорить напрямую. Просто скажите: «Нет, мы не можем одобрить вас на усыновление» — и мы все сможем жить дальше. — Леви… — голос Эрвина едва был слышен, он вообще не был уверен, что его услышали, пока Леви не повернулся к нему, и священная вспышка ярости прожгла его до глубины души. — Леви, успокойся, пожалуйста. На лице представителя появилось выражение ужаса, мрачного понимания и — было ли это безумной формой удовлетворения? — на лице социального работника. Эрвин не стал, не хотел, не мог утруждать себя анализом увиденного, потому что рядом сидел Леви, которого он никогда не встречал, и единственное, что ему хотелось — схватить его за плечи и умолять позволить настоящему Леви вернуться. — Может быть, нам стоит вернуться в более подходящее время? — представительница поднялась изо стола, разглаживая подол своего желтого сарафана, уже попутно готовясь удалиться. Она издала нервный смешок, когда отодвинула свой стул, и этот звук резко пронзил разум Эрвина. — Люди всегда сварливы в такую ​​погоду, — пробормотала она, неопределенно взмахнув рукой в сторону кухонного окна, где дождь быстро стучал по стеклу, смывая мир снаружи. Леви твердо оставался на своем месте, скрестив руки на груди, пока Эрвин провожал их, горячо извиняясь за такое необоснованное поведение супруга. Он смотрел в переднее окно, наблядая, как темно-синий «цивик» вырулил с подъездной дорожки, аккуратно и быстро задним ходом, прежде чем скрыться из виду, пытаясь не обращать внимания на мигрень, начавшую вить себе гнездо в основании его черепа. Леви все еще сидел, застыв на месте, когда он вернулся на кухню. — Леви. Что это было, черт возьми? — спросил Эрвин, но в его тоне не было настоящего купороса. Он слишком устал, устал больше, чем за долгое время, слишком устал, чтобы придать своим словам надлежащий эмоциональный контекст. И такой же неподвижный, как и раньше, Леви понемногу расслабился, его руки упали по бокам, когда он откинулся на спинку стула. — Прости, Эрвин, — пробормотал он через некоторое время, запрокинув голову и косясь в его сторону. — Я знаю, что это… Было действительно важно для тебя, и я все испортил. Снова. Кажется, я часто так поступаю в последнее время. За неимением лучшего, что сказать, Эрвин потянулся к середине стола, взял с тарелки печенье и сунул его в рот. На вкус оно было как опилки, сухое и тяжелое на языке. — Почему ты все еще со мной? — прозвучавший вопрос оказался таким мягким, таким невероятным, что Эрвин сначала решил, что ему показалось. Но когда он посмотрел на Леви, его глаза были полуприкрыты, он смотрел на него, ярость десятиминутной давности рассеялась, растворилась. — Я в полном беспорядке, Эрвин. Ты, конечно же, тоже это уже понял. Ты заслуживаешь кого-то, кто сделает тебя счастливым и с кем у тебя может быть семья. Я мог бы быть этим кем-то несколько лет назад, но… Я больше в этом не уверен. Вот оно «я мог бы». Теперь это было самое удручающее начало фразы, которое он когда-либо слышал. Он протянул руку, крепко сжав ладонь на предплечье Леви, лежавшее на кухонном столе. Его рука была тонкой, тоньше, чем помнил Эрвин, и он обнаружил, что теперь может вращать вокруг пальца кольцо, которое Леви носил уже шестнадцать лет. В свое время оно было идеального размера, безупречно подогнано, а сейчас не по размеру болталось, ему не хотелось даже думать о последствиях. — Тебе нужно больше есть, Леви, — рассеянно пробормотал он, пощипывая переносицу в попытке унять мигрень, которая начала вонзаться в его разум острыми когтями. — Ты похудел. Весь этот стресс тебе не идет на пользу. — Тебе он тоже не на пользу, — сказал Леви дрожащим голосом, паузы между словами прерывались тихим раскатом грома вдалеке. — Я не подхожу тебе. — Не говори так. — голос Эрвина был слабее, чем ему хотелось бы. — Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. Леви горько рассмеялся. — Какую же жизнь ты вел до. Эрвин пододвинулся, притягивая Леви к себе, пока он не позволил ему затащить себя на колени. Его пальцы скользнули по ключицам Эрвина, ослабляя галстук. Эрвин вздохнул и прижал голову Леви ближе к своей шее, слушая его тихие вдохи и выдохи, пока дождь продолжал яростно барабанить по стеклянному дому, который они построили для себя. Он трескался, расходился по шва, и они вдвоём промокли насквозь. — Ты делаешь меня счастливым, Леви, — пробормотал Эрвин, его голос почти заглушила сила бури. — Ты делаешь меня счастливым. — в комнате вокруг них стемнело, ни один из них не встал, чтобы включить свет, поскольку день прошел, тени скользили по стенам, кофе остыл в фарфоровых чашках на столе, Эрвин чувствует, как дыхание Леви замедляется. Он встал, его спина слегка побаливала от напряжения, когда он поднимался по лестнице, конечности Леви обвивали сгибы его локтей. — Ты делаешь меня счастливым. — в последний раз прошептал он, целуя в лоб Леви, лоб без морщин и без следа беспокойства в глубине своего сна, пока Эрвин осторожно укладывал его на их кровать. Эрвин вздохнул, выпрямляясь. С этого ракурса Леви казался таким маленьким, его конечности раскинуты в небрежности, по-детски, фарфорово. И худой. Слишком худой. Молния снаружи осветила его лицо, пока он спал, не обращая внимания, погруженный в свои сны. Эрвин искренне надеялся, что у него все будет хорошо. Пока он шел обратно по коридору, намереваясь вернуться на кухню, чтобы принять немного адвила и, может быть, приготовить чашку супа, Эрвин прошел мимо открытой двери второй спальни, той самой, которая находилась в нескончаемом процессе превращения в детскую. Он остановился на мгновение, прислонившись к дверному косяку, всматриваясь в детали. Белые шторы, обрамляющие эркер, подоконник, украшенный всевозможными подушками, клетчатое одеяло, аккуратно свернутое набок для дополнительного тепла и комфорта, когда теряешься во вселенной романа. Зеленые стены, нечто среднее между молодой травой и мятно-шоколадной стружкой, цвет, который должен был быть прохладным и успокаивающим, но теперь только напоминал о больничных коридорах. Животные, кропотливо обведенные по трафарету и раскрашенные часами, днями и неделями, жирафы, слоны и зебры маршируют вдоль стен. Это была идеальная комната для ребенка, достаточно близко к их спальне, чтобы было комфортно во время бурь и после ночных кошмаров, это была идеальная комната для подростка, достаточно далеко от их спальни для уединения и славной изоляции подросткового возраста. Я мог бы быть отцом в другой вселенной, в другом мире, в другой жизни. Эрвин вздохнул, отгоняя мысли, которые начали загромождать его разум, и захлопнул дверь.