Glass Houses

Эрвин сделал глоток воды из бумажного стаканчика, стоявшего до этого на столике у правого локтя, рассеянно поглядывая на часы. Прошел уже час и пятнадцать минут, он просмотрел двадцать шесть электронных писем, которые получил за все это время, перечитав их дважды, отправил тщательно подготовленные и отредактированные ответы, несколько раз пролистал журналы Scientific American, лежавшие перед ним на кофейном столике. Миловидная секретарша, сидевшая за столом в главном кабинете психиатра, уже несколько раз бросала на него свой взгляд, ее добрая озабоченность становилась почти властной в своей интенсивности, и Эрвин хотел уже огрызнуться на нее, сказать, чтобы она перестала так неприкрыто пялиться. На прошлой неделе он почти не спал после ухода социального работника и представителя агентства по усыновлению. Он и Леви оба были на взводе, осторожно кружась вокруг друг друга на самых внешних краях своих индивидуальных орбит, боясь подойти слишком близко из страха обжечься палящими солнечными вспышками страха и отчаяния, которые время от времени вспыхивали вдоль их поверхности. Судя по жесткой позе его спины, последние несколько ночей Леви тоже почти не спал. Эрвин наблюдал за ним, напряженный и неподвижный из выбранной им самим позы на матрасе в хрупкой надежде, что он сможет погрузиться в сон, если просто будет оставаться неподвижным достаточно долго. Эрвин хотел протянуть руку, хотел провести пальцем по линии позвоночника Леви, хотел крепко прижать к нему ладонь и успокаивающе потереть мягкими, теплыми, концентрическими кругами. Но они с Леви довольно хорошо играли друг с другом в шарады, и Эрвин не знал, каковы новые правила игры. По просьбе доктора Моргана Леви записался на прием к психиатру в Медицинском центре Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Несмотря на его заверения Леви, что он точно не сошел с ума, что, конечно, он так же психически стабилен, как и в тот день, когда Эрвин встретил его много лет назад, его слова звучали фальшиво даже для его собственных ушей, и они посеяли семена сомнения в поле его сердца. Возможно, Леви был немного сумасшедшим — нет, это было слишком бестактно. Возможно, Леви в последнее время просто находился в довольно затяжном стрессе, Бог свидетель, он определенно устал. Под глазами у него выросли круги, чернила растеклись лужицей молока, и Эрвин был уверен, что сам в зеркале выглядит не лучше. Это напомнило ему о долгих ночах, которые Леви провел, готовясь к защите своей диссертации, гигантские кипы папок, которые вероятно весили столько же, сколько один маленький ребенок, заполоняли все пространство. Эрвин вспомнил, что Леви тогда тоже мало спал, и ему часто приходилось напоминать поесть, иногда он заходил так далеко, что нарезал для него еду на маленькие кусочки, потому что руки Леви были слишком неустойивыми, чтобы ровно держать вилку и нож — слишком много кофе и стресса. Он превратился в привидение со впалыми щеками, желтоватой кожей и налитыми кровью глазами, пока рылся в книгах, научных статьях и плодах собственных исследований, которых Эрвин до сих пор не вполне понимал.

***

Ему было интересно, какие вопросы задает психиатр. Он боялся ответов, которые мог дать Леви. Его внимание ненадолго привлекла реклама тихо работавшего телевизора. «Если вы или ваш близкий человек страдаете депрессией…» Мягкий, успокаивающий голос рассказчика сменился чередой быстро произносимых чисел, которые Эрвин не был в силах улавливать. Он теребил свое обручальное кольцо, гладкий титан холодил кончики пальцев. Он тоже похудел, кольцо стало легче вращать, и, стряхнув с себя мысли о возможной депрессии, Эрвин твердо решил запастись продуктами на этой неделе. Дома не было молока по крайней мере уже неделю, и ни у кого из них не было ничего, даже отдаленно напоминающего нормальную еду, целую вечность. Жизнь была поставлена ​​на паузу, медленно удовлетворяя повседневные потребности человечества, и Эрвин задавался вопросом, от чего придется отказаться, прежде чем человек перестанет считаться человеком и станет кем-то другим. Был ли какой-то предел? Он вздохнул, несколько раз нервно покрутив кольцо, прежде чем снова надеть его, когда белая деревянная дверь перед ним открылась.

***

В день своей защиты Леви так нервничал, что споткнулся о собственное имя, слова, вырывавшиеся из его рта на бегу, становились осязаемой реальностью, а не концепциями, булькающими в чьем-то уме. Эрвин проводил его до аудитории, поцеловав и пожав руку на удачу, Леви так переживал, что забыл о смущении этого обычно табуированного публичного проявления привязанности. Эрвин сел на скамейку с видом на входные двери зала, глядя, как вошел Леви, белый, словно полотно, с прямой, как доска, спиной, и тихо коротал полтора часа в ожидании со стаканчиком кофе из соседнего кафе и набором торговых журналов, которые его тогдашний босс попросил изучить.

***

— Все хорошо? — спросил Эрвин, безуспешно пытаясь скрыть тревогу и нервозность в голосе. — Все прошло нормально? Леви вздохнул и упал в плюшевое кресло рядом. — Думаю, все прошло хорошо. Он даже провел со мной тест Уилла Грэма, и я, очевидно, прошел его с честью. — Уилла Грэма…? — Эрвин замолчал, подняв бровь, смотря на Леви, который только закатил глаза. — Ты знаешь, Ганнибал. Сериал о каннибале и следователях-эмпатах? — О. Верно. Конечно. — Эрвину было любопытно, почему Леви помнил сюжет и события телевизионного шоу, которое они не смотрели уже полтора года, в то время как он, казалось, забывал о более важных, более насущных, более повседневных вещах, например, о том, куда подевались ключи сегодня утром (звенели в кармане пальто, куда он положил их десятью минутами ранее), куда они идут (на прием к психиатру) и почему Эрвин взял выходной на работе (по той же причине). — В любом случае, — сказал Леви, сложив руки на коленях и вздохнув, встал, — Я почти уверен, что в здравом уме, но опять-таки, это именно то, что сказал бы сумасшедший, не так ли? — он протянул руку Эрвину, тот ухватился за нее и позволил Леви поднять себя.

***

Когда белые деревянные двери лекционного зала вновь открылись, сначала Эрвин не смог разглядеть выражение его лица и затаил дыхание, только догадываясь, что сгорбленная поза, напоминавшая позу человека, секунду назад вышедшего из зала суда, не могла предвещать ничего хорошего. — Ну? Как все прошло? Хорошо? — спросил он, когда Леви наконец оказался в пределах слышимости, все еще уткнувшись лицом в пол. Он уже готовился подбодрить Леви, его мозг отчаянно подыскивал утешительные слова и задавался вопросом, достаточно ли у них денег в бюджете, чтобы купить ему тот гигантский пломбир на площади Жирарделли, который тот так обожал. Именно в этот момент Леви откинул голову назад, и на его лице появилась такая широкая ухмылка, какую Эрвин еще никогда не видел. — Все прошло лучше, чем хорошо, — почти кричал он, — Я сделал это! В конце концов они все равно отправились за мороженым, а позже той же ночью, после довольно яростного вечера, во время которого Леви должным образом избавился от всего напряжения последних нескольких месяцев, он без костей рухнул на грудь Эрвина, тяжело и глубоко дыша, втягивая воздух так, будто никогда раньше не дышал нормально. — Я рад за тебя, Леви, — серьезно сказал Эрвин, убирая слегка влажные пряди темных волос ото лба. — Для тебя теперь доктор Аккерман, — со смехом ответил Леви, и Эрвин позволил ему поднять себя и затащить в их прохудившийся душ с заклинившим краном.

***

Позже тем же вечером, спустя много времени после того, как посуда была убрана и аккуратно сложена в посудомоечной машине, они сидели бок о бок в постели, поглощенные своими делами, спутники знали об орбитах друг друга и старались не нарушить их, чтобы они не нарушили гравитационные поля, которые природа так тщательно создала для них. Крошечное пространство между ними на матрасе было заполнено сожалениями. Эрвин занял себя романом, который пытался прочесть последние три недели, какой-то триллер Стивена Кинга о сотовых телефонах или чем-то в этом роде, но его глаза то и дело пропускали строчки, и он не мог разобрать смысл текста перед ним. Он остро осознавал Леви рядом с собой, постукивающего по своему ноутбуку, снова и снова просматривающего одни и те же слайды лекций, одни и те же диаграммы, цифры и данные. Возможно, с ним было то же самое, размышлял Эрвин, какое-то ноющее беспокойство в глубине сознания Леви мешало ему сосредоточиться. Возможно, это было нормально, просто тяжелый период в жизни, который приходит под руку со средним возрастом. Но предположим, что это не так? — подумал он про себя, наблюдая краем глаза, как Леви в отчаянии провел рукой по волосам, глядя на слайд перед собой так, будто он лично его оскорбил. Предположим, что это ненормально, и предположим, что он теряет Леви, теряет свою любовь настолько незначительно, по крупицам, что не заметит этого до того дня, пока не проснется и не обнаружит, что у него осталась половина сердца. Леви довольно сильно нажал на стрелку «вверх», чтобы еще раз просмотреть предыдущий слайд, Эрвин скользнул рукой по промежутку между ними, чтобы накрыть чужую ладонь своей. — Давай спать, Ли, — тихо и успокаивающе пробормотал он. — Тебе больше не нужно так много работать, как ты сказал, у тебя уже есть стаж. — Конечно, да, — мрачно пробормотал Леви, едва не захлопнув с размаху крышку ноутбука. — Тебе-то легко говорить, когда ты годами не представляешь один и тот же материал и вдруг не можешь вспомнить определенный процесс или почему это так важно. Черт возьми, Эрен, может быть, я действительно сошел с ума, и это все, — он сердито взмахнул рукой по затемненной спальне, — всего лишь фантазия, которую я состряпал, чтобы развлечь себя, пока я раскачиваюсь в смирительной рубашке! Не тон слов, не то, как Леви яростно зарылся под одеяло, заставляло Эрвина бодрствовать почти два дополнительных часа после. Ему удалось заснуть в 2:41 ночи, его мозг, перегруженный усталостью и эмоциональным напряжением дня, наполовину убедил его, что Леви только что оговорился, что Леви просто устал и слишком раздражен.

***

Это произошло, когда они искали имя для своего потенциального ребенка. — Эрвин, — размышлял Леви. — Эррррвин. — он вертел имя на языке, вертя букву «р» в манере, человека, изучавшего испанский в старшей школе, и выкрикивал согласные, пока Эрвин, наконец, не повернулся к нему. — Да? — спросил он со своего места по другую сторону провисшего дивана. — Тебе что-то нужно? — Твое имя. Оно означает «красавец» или что-то в этом роде. Я только что посмотрел, — небрежно объяснил Леви, пролистывая веб-страницу на своем старом «Асусе», который давным-давно треснул по центру экрана. — Не то чтобы мы, конечно, когда-нибудь назовем ребенка в твою честь. — Что, ты не согласен с этим определением? — спросил Эрвин, изображая обиду. Леви посмотрел на него, театрально закатил глаза и сказал, что он становится слишком самоуверенным для его же блага.

***

Две недели спустя они снова сидели в напряжении на краях плюшевых кресел в кабинете доктора Моргана в Медицинском центре Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Был конец октября, и сорок четвертый день рождения Эрвина прошел без особой помпы. Утром он проснулся, наполовину ожидая, что Леви забыл, только для того, чтобы в нос ударил запах свежеиспеченных булочек с корицей и крепкого черного кофе. Хотя в предыдущие годы Леви, безусловно, проявлял гораздо больший энтузиазм, чуть ли не запрыгивая на матрас с чайным подносом, полного продуктов для завтрака, тщательно балансируя им в одной руке, Эрвин все еще не мог не восхищаться усилиями, которые он приложил, учитывая тот факт, что Леви еще не спал прошлой ночью, когда Эрвин, наконец, поддался тяжелому наплыву сна. Леви не ложился спать все позже и позже, просматривая лекции и повторяя материал, который он уже преподавал, бормоча себе под нос до раннего утра, пытаясь кристаллизовать информацию в своем мозгу. Он слишком много работал, отчаянно пытаясь скрыть тот факт, что не идеален. — С днем ​​рождения, — объявил Леви, сунув Эрвину в руки поднос с булочками и двумя чашками кофе. — С днем ​​рождения, Эре… — он сделал паузу, продолжая держать поднос в подвешенном состоянии между его вытянутыми руками и руками Эрвина. Он прищурился на Эрвина, сузив глаза, пробежался по чертам его лица. — Эрвин, — поправил он, забираясь в кровать рядом с ним. — Извини. Я только что подумал о полной некомпетентности этого мальца в проекте, который ему доверил. — Когда Эрвин так и не ответил, Леви ткнул его локтем под ребра. — Ты не собираешься есть? Обычно ты любишь завтракать в постели, рассыпать крошки по простыням. — Ага, спасибо, Леви, — ответил Эрвин, заставив себя взять булочку с корицей, рассыпав нужные крошки по простыне. Во рту она казалась несвежей и слишком сладкой. Леви ничего не заметил. Доктор Морган суетился в этот момент, поправляя галстук, взлохмаченные медные волосы падали ему на лоб, когда он сел на стул прямо напротив них. Он взял свое стеклянное пресс-папье, то самое, которое привлекло внимание Эрвина во время их последнего визита, и небрежно перебросил его из рук в руки. Эрвин задавался вопросом, что произойдет, если он уронит его, оно разобьется? И, если уж на то пошло, будет ли ему все равно? — Итак, мистер Аккерман, мистер Смит, как вы себя чувствуете в этот прекрасный день? — день, о котором идет речь, был каким угодно, только не прекрасным. Стояла типичная погода Сан-Франциско, небо над головой заволокло туманом, над городом опустился какой-то влажный холод, из-за которого Леви достал свое пальто от Burberry из шкафа. Пресс-папье сегодня не испускало радужных призм, серый свет пробивался сквозь его центр и бросал призрачный свет на папку, которую доктор Морган держал перед собой, ту самую, которая, вполне возможно, содержала вердикт для их будущего. Эрвину не терпелось дотянуться до нее, открыть и изучить всю информацию внутри, но ему удалось удержаться от того, чтобы не перегнуться через стол. — Могло бы быть и лучше, — сказал Леви рядом с ним, его голос был почти бестелесным из глубины темного пальто, в котором он сейчас прятался. Когда Эрвин купил его для на их десятое Рождество вместе, он использовал любимое пальто Леви того времени и черный блейзер Brooks Brothers, для точных измерений, чтобы убедиться, что оно идеально сядет на талии и в плечах. Леви, который был убежден, что какой-то преступник украл его вещи из исследовательской лаборатории, пригрозил подать в суд на весь отдел, если его пальто не вернут немедленно, и из-за ужаса оказаться жертвой такого судебного разбирательства, Эрвин поспешно вернул пальто на одну из вешалок в более неиспользуемой части кладовой Леви. Пальто Burberry сидело идеально, когда Эрвин смущенно подарил его и продолжало идеально сочетаться до этого момента в их совместной истории. Теперь оно нависло над Леви, поглотив его тенью. — Но могло быть и хуже. Доктор Морган поймал пресс-папье левой рукой и твердо поставил его на стол. Он раскинул руки на столе, растопырил пальцы и наклонился к ним, прочищая горло. Эрвин поймал себя на том, что напрягается, затаив дыхание, готовясь к вердикту суда. — У меня есть хорошие новости и плохие, — сообщил он им, не сводя глаз с Леви. — Я полагаю, сначала вам нужны плохие?

***

Он одеревенел. Он механически поднял руку, чтобы отпереть двери, включить заднюю передачу и отвезти себя и Леви домой. «Деменция…» «раннее начало…» «Болезнь Альцгеймера…» — Ты шутишь, — сказал Эрвин, почти ожидая, что из-за двери выскочит съемочная группа и сообщит ему, что все это было тщательно продуманной мистификацией, чтобы заставить его признаться в каком-то мелком преступлении, которое он совершил по молодости. — Ему всего сорок один. Леви тихо сидел рядом, сложив руки на коленях, из его легких вырывался тихий выдох, который мог означать облегчение или отчаяние, а может быть, и то, и другое. Но минуты шли, съемочная группа так и не появилась, а доктор Морган продолжал выжидательно смотреть на них, разложив перед ними для ознакомления диаграммы, сканы и результаты анализов. — Это мое лучшее заключение, — сказал доктор Морган, не злобно подняв ладони в знак капитуляции. — К сожалению, поскольку не существует настоящего диагностического теста для болезни Альцгеймера, лучшее, что мы можем сделать — попытаться исключить все другие возможности. Эрвин зациклился на этих словах. — Так вы не уверены? — переспросил он, едва выдавливая слова сквозь стеснение, внезапно возникшее в его груди. — Это всего лишь догадка? — Это хорошо обоснованное предположение, основанное на информации, которой мы располагаем, — решительно заявил доктор Морган, повернувшись к Эрвину, как будто услышав невысказанный вызов в его голосе. — Но, как и в случае со многими другими заболеваниями, хорошо, что мы обнаружили его на ранней стадии, чтобы начать рассматривать варианты лечения и то, как это может повлиять на ваш образ жизни. Я случайно знаком с главным медицинским исследователем, который изучает новый набор фармацевтических препаратов для лечения этого заболевания, и я, возможно, смогу включить вас в испытания на людях, когда дело дойдет до этой стадии. Эрвин отключился, не в силах ничего больше слушать из-за шума бьющейся в ушах крови. Это было невозможно, этого просто не могло быть, он наверняка сейчас проснется, и Леви будет лишь драматично закатывать глаза рядом с ним и говорить, что ему снова приснился кошмар. Он грубо, сердито ущипнул себя за бедро, но безрезультатно, он был уверен, что под его джинсами теперь образуется синяк. *** — А Леви? Что оно значит? — спросил Эрвин с любопытством. — Соединенный в гармонии, — сказал Леви, как будто ответ уже давно крутился на кончике языка. — Это что-то на иврите, но готов поспорить, что мой старик назвал меня в честь пары своих джинсов. — Соединенный в гармонии, да? — переспросил Эрвин, решив проигнорировать шутку об отце. — Так же, как и мы уже совсем скоро. Леви усмехнулся, но не смог сдержать ухмылку, танцующую на лице, когда уточнял у Эрвина, имел он в виду брак или секс. Эрвин твердо ответил, что его слова применимы и к первому, и ко второму, потому что он любил Леви, души не чаял в нем, обожал его, слова изливались благоговением до тех пор, пока Леви не начал смеяться и не пихнул его по ребрам за то, что он был чересчур сентиментальным.

***

— Эрвин, ты в порядке? — спросил Леви, когда они застряли в пробке на мосту через залив. Солнце начало садиться за горизонт, свет мчался сквозь тучи. Леви был тенью среди теней. Ему хотелось смеяться над абсурдностью происходящего, потому что это был вопрос, который он должен был задать, это был вопрос, на который не было правильного ответа. — Могло быть и лучше, — признал он, как только нашел точку опоры, пальцы Леви переплетались с его собственными. — Хотя могло бы быть и хуже. — Прости. — слова доносились до него медленно, Эрвин крепко сжал руку Леви в своей. — Мне жаль. — Не извиняйся, — ответил он сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста, Леви. Пожалуйста, любовь моя. Не надо. Слова были всем и ничем, и Эрвин внезапно понял для себя, что за всю жизнь ему не найти нужных слов, чтобы расчистить мутные воды, в которые внезапно превратилась жизнь.