Glass Houses

Сорок второй день рождения Леви наступил холодным и дождливым утром — таким, от которого Эрвину хотелось лениво валяться в постели под кипой одеял, впитывая тепло их переплетённых тел. Но он заставил себя встать рано, потому что так было заведено, потому что на диване ещё лежала куча подарков, которые нужно было подписать для Леви, и, возможно, ещё и потому, что он больше не мог смотреть на мужа, спящего рядом безмятежно и свободно, без этой болезни, отравляющей его мысли. Одно лишь упоминание о болезни Альцгеймера затуманило разум Эрвина, и, хотя он по-прежнему любил Леви всем сердцем, не обращая внимания на течение времени, эта любовь изменилась. Он любил Леви так, как любят красивую вазу, выставленную на высокой полке, куда не дотянуться без стремянки — хрупкую, готовую треснуть от неосторожного прикосновения. Он любил его осторожно, бережно, потому что больше не был уверен, что ждёт их в будущем. История браузера в его ноутбуке и рабочем компьютере начала заполняться закладками и вкладками о болезни, пока он листал страницу за страницей в поисках решения, которого, казалось, не существовало. Он читал, пока глаза не начинали слипаться, пока не приходилось сжимать переносицу, отгоняя надвигающуюся мигрень перед важными совещаниями. Он хотел знать всё, что произойдёт, и это «всё» было далеко не утешительным. Это пожирало его с головой, пугало. Леви уйдёт медленно, по кусочкам, по частям, так постепенно, что Эрвин не заметит, пока не станет слишком поздно. И это пугало его больше всего. Леви был его, и вселенная теперь забирала обратно того, кого он научился любить и лелеять, утаскивая во тьму, не удосужившись дать Эрвину хотя бы спичку. Нет, не спичку — сейчас ему нужно куда больше. Факел, пламя, адский огонь. Но у Эрвина ничего этого не было, ему не дали даже зажигалки, чтобы осветить путь. Может, он был глуп. Может, слишком уверен в себе, в них. Может, дразнил судьбу своим счастьем, привлекая ненужное внимание вселенной к их существованию ослепительным светом их благополучия. Он тихо закрыл за собой дверь спальни, чтобы не разбудить Леви, и бесшумно спустился вниз, чтобы приготовить кофе, за которым тот наверняка скоро спустится. Вставив капсулу в блестящую серебристую кофемашину на кухонной столешнице, он поставил под неё кружку и наблюдал, как тёмная жидкость капает в любимую чашку Леви — белую фарфоровую, подаренную ему студентами несколько лет назад. На ней были напечатаны цитаты шрифтом Courier 12-го кегля — забавные фразы, которые Леви, видимо, говорил на лекциях. Эрвин провёл пальцем по буквам, изогнутым вдоль стенки: «Этот кусок мела обязательно прилетит в идиота» «Я буквально просто пытаюсь получить должность. Если вы по пути чему-то научитесь — прекрасно» «Господи, помилуй меня, если кто-то из вас станет врачом» Эрвин грустно улыбнулся, пока кухня наполнялась густым, уютным ароматом тёмной обжарки. «Леви и правда был чем-то особенным, не так ли?» — подумал он, прежде чем встряхнул головой, прерывая этот поток мыслей. Вселенная сжимала хватку, но Эрвин не собирался сдаваться. Леви был чем-то, оставался чем-то, будет чем-то — потому что Эрвин отказывался, не мог, не смел определять его болезнью, словом, которое раньше не имело к их жизни никакого отношения и уж точно не было желанным сейчас. Тихие шаги на лестнице, скрип третьей ступеньки снизу — Леви шёл, привлечённый ароматом кофе. Эрвин обернулся и удивился, увидев его всё ещё в майке и боксёрах, в которых тот спал. Леви дрожал, потирая руки, и даже на расстоянии Эрвин видел мурашки на его коже. — Тебе не холодно? — спросил он, приподняв бровь. — Почему ты не надел свитер, который я оставил для тебя? На кресле в углу комнаты наверху лежал один из его старых университетских свитеров — с дырками на манжетах. Леви особенно любил его за то, что он был тёплым и мягким изнутри, выстиранным до идеального состояния, и за то, что в нём можно было держать кружки с чаем или кофе, не обжигая ладони. Леви уставился на него пустым взглядом. — Я не ожидал, что будет так холодно, — наконец признал он. — Сейчас же только октябрь. Эрвин замер. «Нет, — подумал он про себя, — Леви, должно быть, просто ещё не до конца очнулся, всё ещё не может выбраться из уютных объятий своих грёз». — Сейчас декабрь, — осторожно сказал он, гадая, куда подевались два месяца, ускользнувшие в глубины сознания Леви, которое, похоже, начало стирать границы дней, месяцев и лет. — Ты ведь знаешь, какой сегодня день? Леви нахмурился, брови сдвинулись, губы дрогнули, будто он искал в уме нужные слова. После паузы, которая показалась Эрвину слишком долгой, на лице Леви появилось понимание. — Рождество, — прошептал он, широко раскрыв глаза. — И мне сегодня сорок два. — Да, именно так, — ответил Эрвин, стараясь игнорировать колющую боль сомнения под рёбрами. Он достал кружку из кофемашины и протянул Леви, который взял её с благодарностью, согревая ладони о фарфор. — Почему бы тебе не пойти в гостиную? Я принесу тебе плед. — Хорошо. Леви кивнул, и Эрвин не мог не заметить, что при таком сером освещении он не отбрасывает тень на деревянный пол.

***

Первым фильмом ужасов, который они посмотрели вместе, стала японская версия «Проклятия». После этого Леви не мог спать три дня и вышел из этого испытания куда более потрёпанным, чем кто-либо из них ожидал. Под глазами залегли глубокие тени, кожа побледнела, а на спине Эрвина остались синяки — следы пальцев, впившихся в него, как в спасательный трос. Конечно, ни один из них не верил в призраков. Эрвин был слишком скептичен для этого, а Леви — слишком рационален. — Призраки нематериальны, — говорил Леви в одну из тех бессонных ночей, скорее убеждая себя, чем Эрвина. — У них нет ни плоти, ни тени. Эрвин тогда кивнул, уже наполовину погружённый в сон, и не осознал значимость этих слов — до сегодняшнего дня.

***

Спустившись вниз с тяжёлым стёганым одеялом в руках, Эрвин застал Леви на диване, разглядывающего традиционную гору подарков. Он поморщился, вспомнив, что не успел подписать ярлыки — пустые бирки смотрели на него с немым укором, обвиняя в том, что он не нашёл времени, не приложил усилий. Это происходит, — словно насмехались они. Это происходит, потому что ты любил его недостаточно, потому что принимал как должное, потому что не ценишь сокровище, пока не начинаешь его терять. Леви потянулся к одеялу, закутываясь в него с довольным вздохом, вырывая Эрвина из тяжких раздумий. Тот сел рядом, отодвинув несколько коробок, и протянул Леви плоский узкий пакет. Лицо Леви осветилось привычной радостью — точь-в-точь как каждый год. — Интересно, что же тут? — усмехнулся он, с яростным азартом разрывая обёртку. Этот знакомый, почти ритуальный энтузиазм успокаивал — значит, Леви не изменился, всё ещё здесь, всё ещё его. Клочья цветной бумаги посыпались на пол, открывая взору ужасающий галстук с Пакманом — новинку года, которую Леви тут же надел. Большинство подарков Эрвин купил ещё до того, как они узнали правду от врача, и теперь, наблюдая, как Леви их распаковывает, он ловил себя на мысли: Успеет ли он ими воспользоваться? Вспомнит ли о них? Настольный календарь с отрывными листами и загадками на обороте — когда-то Эрвин пошутил, что им нужно «держать ум в тонусе», особенно с приближением среднего возраста и старческой дряхлости. Теперь эта шутка казалась дурным тоном. Но он не знал тогда, не догадывался… И где-то в глубине души грызла мысль: Надо было быть внимательнее. Сколько времени пройдёт, прежде чем Леви перестанет ориентироваться во днях? Перестанет понимать цифры в своих исследованиях, не сможет вести расчёты? Сколько — до того, как он исчезнет совсем? Десятилетний абонемент в балет — когда-то Леви обмолвился, что хотел бы посмотреть «Лебединое озеро». Десять лет — слишком долгий срок… Нет. Эрвин резко тряхнул головой. Вселенная не может быть настолько жестока. Когда он поднял взгляд, Леви наблюдал за ним с любопытством. — Ты в порядке? — спросил он, приостановив штурм обёрточной бумаги. — Да, просто у тебя бумажка в волосы попала, — Эрвин натянуто улыбнулся. — Продолжай. Тебя ещё целая куча ждёт. Леви отложил начатый подарок на стол рядом с кружкой и пристально уставился на Эрвина — так пристально, что тому стало неловко под этим взглядом. — Кажется, это для тебя, — наконец сказал он, слегка подталкивая полураспакованную коробку. — Прости. Увлёкся. Эрвин удивился, уверенный, что Леви ошибается, и вернул её обратно. — Нет, точно для тебя, — нахмурился Леви, и в его голосе зазвучало раздражённое упрямство. Эрвин сдался, разорвал оставшуюся бумагу и замер, в руках оказалась маленькая бархатная коробочка. Сердце на мгновение остановилось, взгляд метнулся к безымянному пальцу Леви — и волна абсурдного облегчения накрыла его, когда он увидел кольцо на месте. Внутри лежало титановое кольцо, почти как-то, что носил сам Эрвин. Он растерянно посмотрел на Леви. — Ты похудел, — пояснил тот. — И никогда его не снимаешь, так что я просто купил новое, уже по размеру. Чтобы не потерялось. Оно село идеально. — Спасибо, Леви, — сказал Эрвин, чувствуя, как глаза предательски наполняются влагой. — Мне очень нравится. — Ты и в прошлое Рождество ревел, — фыркнул Леви, возвращаясь к оставшимся подаркам. — Кто бы мог подумать, что такой здоровяк — такая плакса? Эрвин вытер глаза уголком одеяла, улыбаясь, пока в воздухе снова запорхали клочки бумаги. Когда гостиная окончательно утонула в обрывках упаковки, Леви повернулся к нему: — С Рождеством, обнимаю и целую, — произнёс он после паузы. Эрвин улыбнулся, и слёзы снова подступили — от того, что стояло за этими словами. Я помню. Я помню. Я помню. Он взял руку Леви, прижал к губам. — Да, — согласился он. — С Днем Рождения и счастливого Рождества, обнимаю и целую тебя тоже. В такие моменты забывать было слишком легко.