Glass Houses

Леви никогда не отличался образцовым сном, но Эрвин не мог не замечать его нарастающее беспокойство — то, как он ворочался по ночам, словно тело отказывалось погрузиться в его объятия и тягучие путы сна. Он с горечью размышлял, сколько еще отнимет у него болезнь, сколько вырвет из рук у самого Леви. Она уже отняла у него годы, прогноз был неутешительным, и отняла жизнь в те годы, что у него ещё оставались, забрав воспоминания под натиском болезни. Даже в самых безумных фантазиях Эрвин не мог вообразить жизнь без мужа, годы и время, безрассудно растянувшиеся к горизонту, будто их продолжительность не имела значения. Это не приходило ему даже в худших кошмарах, потому что Леви был нерушим, устойчив, как скала, как неприступный каменный бастион, и Эрвин был уверен, что Леви всегда будет рядом — без пауз, без осечек. Но теперь мир внезапно стал огромным, бесконечно расширяющимся во всех мыслимых направлениях, а Эрвин — лишь мошкой, булавочным уколом, амебой в ковре мироздания. Краски начали вымываться из него и всех остальных крошечных точек, которые делали его жизнь своей. Каждое утро, просыпаясь под трель будильника, он чувствовал, как его придавливает всепоглощающее отчаяние. Оно было тяжелым, цвета пустоты, оттенка серого, лишенного тона. Эрвин думал, что это, возможно, и есть цвет отчаяния — чернильные пальцы, растекающиеся по тончайшему лиловому покрывалу, яростно окутывающие и гасящие любую надежду, которую он когда-то так бережно хранил. В тишине он наблюдал, как поднимается и опускается грудь Леви, следя за легкими прерывистыми вздохами, вырывающимися из его легких. Сейчас все спокойно. Но надолго ли? Цифры электронных часов показывали 23:37, их вишнево-красные цифры впивались в глаза, насмехаясь над ним с каждой утекающей секундой, заставляя запоминать эти моменты — ведь теперь их внезапно стало так мало. Бесконечность, о которой он мечтал для них обоих, сжалась до чего-то конечного, определенного, имеющего финал. Страницы лихорадочно мелькали в руках Эрвина, чернила размазывались по подушечкам его пальцев, пока он лихорадочно перелистывал роман их совместной жизни, отчаянно пытаясь найти ответ на внезапный сюжетный поворот, зияющий, как бездонная пропасть.

***

Они проводили ленивые, душные летние вечера, лежа в постели и стараясь не касаться друг друга — было так жарко, что даже мысль о подобном контакте заставляла кожу покрываться испариной. Окна были распахнуты настежь, и влажный вечерний воздух просачивался внутрь вместе с комарами и мотыльками. Кондиционер сломался давным-давно, а потрескивающий потолочный вентилятор, лениво вращавший лопастями, лишь гонял по комнате раскаленный воздух. По ночам Леви умолял Эрвина купить наконец москитные сетки, вручал ему свернутые газеты для защиты от «мерзких ночных тварей», как он их называл. Они погружались в полудрему, полную признаний и неоконченных вопросов, которые растекались медовой тяжестью в ушах, мыслях и сердцах друг друга. — Если бы ты мог отправиться куда угодно, куда бы ты поехал? — как-то спросил Эрвин в один из таких вечеров, когда Леви раскинулся на матрасе, захватив гораздо больше своей законной половины. Эрвин едва помещался на краю, но Леви выглядел слишком прекрасным, чтобы его тревожить — его руки и ноги были расслабленно раскинуты, капельки пота поблескивали на фарфоровой коже, которую Эрвин уже успел усыпать поцелуями, несмотря на самые яростные чужие протесты. — В Антарктиду, — не задумываясь ответил Леви, и Эрвин рассмеялся. — А ты? — Леви повернул голову к нему. Их слова, казалось, испарялись с губ, едва успев родиться. — Я поехал бы туда, куда захочешь ты, — честно, искренне, смело сказал Эрвин. Леви задумался — слишком уставший, слишком измученный жарой, чтобы бросать язвительные замечания. — Даже если бы там было жарче, чем здесь? — он лениво махнул рукой, указывая на душную комнату. — Даже если бы там было сто с лишним градусов? — Я последовал бы за тобой прямо к сердцевине солнца, — твердо заявил Эрвин. Леви фыркнул, перевернулся и прижал губы к уголку его рта.

***

Эрвин вздрогнул, пробуждаясь от легкой дремоты, когда матрас под ним сдвинулся, а одеяло рядом зашелестело. Леви перевернулся, вырывая его из снов о лучших временах. Эрвин затаил дыхание, когда пальцы Леви заскользили по его лицу — осторожно, неуверенно, будто он боялся прикоснуться слишком грубо к хрупкому фарфору. Эрвин не открывал взгляда, ощущая, как подушечки пальцев скользят по его векам, губам, едва касаются изгиба уха, прежде чем рука опустилась на его плечо и сжала — нежно, крепко, дрожаще. — Что случилось, Леви? — тихо спросил он. — Тебе холодно? Пальцы Леви леденели даже сквозь ткань рубашки. — Эрвин, ты выйдешь за меня? — серьезно произнес Леви, и его глаза блестели в темноте. Эти слова, эти пять простых слов, встряхнули его сильнее, чем ледяное прикосновение, сильнее, чем взгляд мужа, словно Эрвин хранил все ответы за печатью своих. — Что… Что ты сказал, Леви? — переспросил он, отказываясь верить. Отказываясь понимать. — Ты выйдешь за меня? — повторил Леви, и его голос стал чуть выше, громче, отчаяннее. — Пожалуйста, Эрвин, скажи «да». Когда глаза Эрвина привыкли к темноте, он разглядел, как дрожат плечи Леви — мелкая, едва уловимая дрожь, которую он чувствовал даже через матрас. — Душа моя… — мягко проговорил он, притягивая Леви к себе так близко, что ощутил бешеный стук его сердца под ладонью. — Тише, тише… — его шепот был успокаивающим, нежным утешением, но дрожь Леви не стихала. — Ты скажешь «нет», — всхлипнул Леви, уткнувшись в шею Эрвина. — Ты скажешь «нет», и что мне тогда делать, Эрвин? Я — ничто без тебя.

***

— Как я вообще жил без тебя? Эта фраза часто звучала в первые месяцы их брака, когда они опьянели от головокружения новой волны романтики. Эрвин повторял её особенно часто, с виноватым выражением лица подсовывая Леви свою потрепанную чековую книжку. Леви в ответ лишь вздыхал — добродушно, но всё же брал злополучные бумаги к себе за обеденный стол. — Да, без меня ты полная катастрофа, — соглашался он, предательская улыбка играя на его губах, пока он откручивал колпачок перьевой ручки и неизбежно размазывал чернила по пальцам. — Совершенно безнадёжный. Даже в самом страшном сне мне не могло присниться, что я свяжу жизнь с таким растяпой. Хорошо хоть, сны не сбываются.

***

— Леви, шшш, успокойся, — Эрвин гладил его спину широкими ладонями, пытаясь разгладить дрожь и страх круговыми движениями. — Любовь моя, мы уже женаты, тебе не о чем волноваться. — О, слава богу, — Леви всхлипнул. Воротник Эрвина промок от слез, и он уткнулся носом в его волосы, вдыхая запах шампуня, ночной прохлады и просто — Леви, зажмурившись, словно это могло сделать кошмар нереальным. — Слава богу. Я думал, что потеряю тебя. Эрвин убаюкивал его нежными бессмысленными словами, согревая и стирая следы ночного кошмара. Часы за спиной безучастно показывали 1:07, затем 1:30, 2, 2:30… Эрвин следил за их безжалостным ходом еще долго после того, как Леви снова погрузился в беспокойный сон, размышляя, насколько серьезно он это имел в виду. Старый роман выскользнул из его рук, рассыпаясь страницами с порванным переплетом, слова, абзацы, главы — все унеслось в вихре.