Glass Houses

Леви был блестящим человеком, в этом не было сомнений. Но порой Эрвин ловил себя на мысли, что неведение — действительно блаженство, и хотя он не мог говорить за Леви, сам бы он без колебаний отказался от карьеры в маркетинге, от всех своих знаний, от всего, что когда-либо изучал, если бы это позволило повернуть время вспять, стереть память, чтобы они жили в мире, где не существует болезни Альцгеймера, где провалы в памяти — всего лишь естественные спутники старения. Леви был блестящим человеком — настолько, что каждое утро, просыпаясь, он несколько мгновений наслаждался миром, всплывая из глубин сна, прежде чем содрогнуться, когда осознание своего состояния накрывало его, слишком быстро и неизбежно. Теперь он стал чаще спать днём, и, честно говоря, Эрвин его понимал. Сон дарил желанное забвение, невесомые грёзы, утопию, в которую Эрвин отчаянно хотел последовать за ним. По выходным Леви дремал в постели или на диване перед телевизором, а Эрвин в эти часы запечатлевал в памяти каждую черту его лица, перебирал пряди волос, посеребрённые временем, и молился, чтобы, где бы ни блуждало сейчас сознание Леви, ему хотя бы снились добрые сны. Теперь Леви засиживался допоздна, хмурясь у экрана ноутбука, перебирая слайды лекций, которые годами аккуратно раскладывал по папкам. Несмотря на шутки о том, что он уже получил tenure, его отчаянное усердие было болезненно очевидным. Облегчение смешивалось с тревогой — гордость его мужа всё ещё была при нём. Он боролся, отчаянно греб против течения, сжимая губы, чтобы не выпустить наружу страх вместе с воздухом. Он работал упорнее, чем Эрвин видел за долгое время, пытаясь вбить знания в изорванную память, словно воду в решето. Тени под глазами стали отчётливее, кожа приобрела нездоровый оттенок, румянец исчез, и теперь он напоминал призрака в человеческой оболочке, призрака, который нехотя сворачивался посреди дня, кладя голову на колени Эрвину, засыпая под монотонный гул четырёхчасовых новостей. Болезнь прогрессировала скачками, и Эрвин с ужасом ждал дня, когда Леви проснётся с натянутой улыбкой, повернётся к нему и вежливо спросит, кто он и что делает в его постели. Брошюры доктора Моргана и истории других пациентов, найденные в интернете, не оставляли места иллюзиям. Жизнь с Леви всегда была американскими горками — головокружительный взлёт в юности, страсть, уносившая их выше облаков, прежде чем смягчиться в ровное, спокойное течение. Но Эрвин знал слишком хорошо: за каждым взлётом, неизбежно придет падение. И теперь они неслись к обрыву. Он вцеплялся в поручни, в стенки вагонетки, в руку Леви — потому что не был готов, никогда не будет готов к неминуемому падению. Он отчаянно пытался выстроить преграды, цеплялся за соломинки, но жизнь равнодушно шла вперёд. И однажды, с горечью осознав своё поражение, Эрвин понял, что проиграл эту битву давным-давно.

***

Стоял январский полдень, начало выходных. Университет закрылся на зимние каникулы, и, по настоятельной просьбе Эрвина, Леви переложил большую часть своих исследовательских обязанностей на аспирантов — те были только рады помочь знаменитому доктору Аккерману в любом его проекте. А сам Леви теперь был поглощён другим. С помощью Эрвина он вытащил из дальнего угла шкафа свою диссертацию, с грохотом водрузил первый из множества толстых файлов на кухонный стол, сдул пыль с ламинированной чёрной обложки и открыл её. — Я не могу забыть это, — проговорил Леви, почти ностальгически проводя пальцем по корешкам оставшихся в коробке папок. Кончик его пальца стал серым от многолетней пыли. — Это сделало меня доктором наук. Эрвин знал, как убивало Леви то, что он постепенно забывает свою работу — долгие часы над остывающим кофе, диаграммы, утекающие в небытие. Сам Эрвин неохотно вытаскивал коробку с диссертацией, боясь потревожить ржавые воспоминания вместе с пылью и паутиной, боясь, какие ещё скелеты вывалятся из шкафа, боясь, чем придётся заплатить за эти мгновения ясности. «Сколько ещё?» — думал Эрвин, наблюдая, как Леви щурится, разбирая мелкий шрифт под одним из графиков. «Сколько времени пройдёт, прежде чем ты забудешь себя? Своё имя, день рождения, группу крови? Сколько осталось до того, как ты забудешь меня?»

***

Эрвин вспомнил, что задал этот вопрос после особенно жаркой ссоры одним душным осенним вечером. Ему тогда было двадцать восемь, Леви — двадцать пять, весь из искр, быстрый на любовь и ещё быстрее на обвинения. Боже. Эрвин с трудом вспоминал. Из-за чего они тогда поссорились? Забавно, как время стирает даже самые важные, казалось бы, моменты. Ах, точно. Теперь он вспомнил. Леви тогда засиживался в университете до поздней ночи, появляясь дома лишь к трём-четырём утра и падая в постель, даже не сняв помятую рубашку, пропахшую химикатами и чем-то ещё, чего Эрвин не мог опознать. — Ты встречаешься с кем-то ещё. Обвинение прозвучало плоско, и сейчас Эрвин поморщился от воспоминания. Леви тогда посмотрел на него поверх очков, удивлённо приподняв бровь. Эрвин покачал головой, выдавив улыбку, и Леви пожал плечами, снова углубившись в папку с глянцевыми страницами. — Нет, — возразил Леви, но огонь уже нашёл лазейку, разбив хрупкое стекло доверия Эрвина. — Иди к нему, раз так, — прошипел Эрвин, ослеплённый яростью. — Какая разница? Мы молоды, переживём ещё одно разбитое сердце. Интересно, как быстро ты меня забудешь? Пару дней? Неделю? Леви был в ужасе, подняв руки в защитном жесте, пока буря не утихла, оставив Эрвина бездыханным от собственной ярости. Они были молоды — быстро прощали, быстро извинялись, забирали назад слова, чья горечь таяла под светом здравого смысла. — Я не смог бы забыть тебя, — прошептал Леви, голос его дрожал от слёз. — Кем ты меня считаешь? У Эрвина было двадцать с лишним лет, чтобы найти ответ на этот вопрос, но Леви всё ещё умел его удивлять. Как сейчас. Леви встал, аккуратно закрыл папку и потянулся с лёгким зевком. — Пойду в магазин, — сказал он. — За сигаретами. — Ты… За сигаретами? — Эрвин растерянно поднял на него взгляд. Леви уже застегнул куртку и сунул ключи в карман. — Ну да, что тут удивительного? — Леви похлопал себя по карманам в поисках кошелька и в конце концов нашёл его в заднем кармане джинсов. — Леви, ты не куришь, — Эрвин тоже поднялся. — Я знаю тебя больше двадцати лет и ни разу не видел, чтобы ты курил. Теперь настала очередь Леви удивляться. Он смотрел на Эрвина, явно озадаченный. — Ты в порядке, Эрвин? — Эрвин тихо вздохнул: хоть что-то раз Леви ещё помнил его имя. — Мы знакомы всего несколько месяцев. О каких двадцати годах речь? И, да, я иногда курю — вредная привычка ещё со студенчества, которую пытаюсь бросить. Он бросил на Эрвина ещё один, ещё более недоумённый взгляд, прежде чем развернуться и выйти за дверь.

***

Эрвин последовал за ним, держась на небольшом расстоянии — он не мог вынести мысли взглянуть сейчас Леви в глаза и увидеть в них пустое, безличное узнавание вместо того взгляда, который знал вечность. Курил ли Леви когда-нибудь на самом деле? Эрвин размышлял об этом, наблюдая, как тот скрывается в аптеке Walgreens через дорогу. Он ёжился от холода, переминаясь с ноги на ногу в ожидании зелёного сигнала светофора. Сколько ни напрягал память, Эрвин не мог припомнить ни одной сигареты в его руках, ни одной пачки среди его вещей, ни одного поцелуя с привкусом табака. «Нет, — жёстко напомнил он себе. — Болезнь не может забрать нас обоих». Перебегая через дорогу, он размышлял, что страшнее. Была какая-то извращённая романтика в том, чтобы забывать вместе, шагнуть в пропасть одновременно. Утонуть в одном ритме. Но была и горечь от осознания, что существовал другой Леви — человек, дышавший тем же воздухом, занимавший крошечную часть вселенной, которую Эрвин так и не узнал. Он вошёл в аптеку, глаза метались по ярко освещённым рядам. Дыхание казалось ему неестественно громким, пока он искал Леви. И нашёл — тот стоял у полки с зубными пастами, сжимая телефон. Затаив дыхание, Эрвин наблюдал, как Леви подносит его к уху. Через мгновение его собственный телефон завибрировал в кармане. — Леви? — Эрвин отошёл в соседний ряд. — Ты в порядке? — Помоги мне, — голос Леви был едва слышен. Эрвин прислонился к полке с ополаскивателями для рта. — Что случилось, Ли? — спросил он мягко. — Я потерялся. Должно быть, ходил во сне… Закрыл глаза на секунду, а теперь стою тут, смотрю на какие-то пасты. Но не знаю, где «тут». — в голосе проскальзывала паника. — Всё в порядке, — Эрвин говорил успокаивающе, направляясь обратно. За поворотом, меж коробок с зубной нитью, он увидел мужа — тот сидел на полу, прижав колени к груди, телефон беспомощно свисал из руки. Покупатели обходили его, бросая любопытные взгляды, и в груди вспыхнула ярость. Леви не был экспонатом для чужого праздного любопытства, он не заслуживал тех взглядов, которыми их провожали, когда они выходили из аптеки. — Я здесь, — сказал он, хватая его за запястье и, помогая подняться. — Как ты так быстро нашёл меня? — Леви задыхался, пытаясь поспевать за его широкими шагами. Гнев застилал Эрвину глаза. — Эрвин, ты делаешь мне больно! — Леви вырвал руку из его хватки, потирая запястье. Пламя в груди Эрвина тут же погасло, сменившись раскаянием. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? — огрызнулся Леви, разворачиваясь к дому. Эрвин смотрел, как его силуэт быстро удаляется. «Как долго ещё, Ли» — думал он, следуя за ним.

***

— Прости меня, — прошептал Эрвин позже той же ночью, целуя запястье Леви, где уже проступали синяки. — Я не знаю, что на меня нашло. — Я тоже не знаю, — пробормотал Леви, поворачиваясь к нему в темноте. — Просто… — его голос растворился в раздражённом вздохе. — Это тяжело, Эрвин. Терять всё. Это страшно, потому что я помню ровно настолько, чтобы каждое утро просыпаться и говорить себе: «Ах да, у меня Альцгеймер, точно». Это слово. Это проклятое слово заставило Эрвина вздрогнуть и отстраниться от прикосновения Леви. — Возможно, однажды я забуду даже это. Леви протянул руку — бледную в лунном свете — и легонько положил на плечо Эрвина. Быстрый на любовь, быстрый на прощение, ещё быстрее на забвение. — Сколько осталось до того, как я забуду тебя, Эрвин? — спросил он тихо. — Я не хочу об этом думать, но… — он сглотнул, шумно вдохнув. — Но это может случиться, поэтому пожалуйста… — голос рассыпался, как осенние листья на ветру, — …напоминай мне каждый день. — Да, — прошептал Эрвин, притягивая его так близко, так крепко, что стало больно — чтобы чувствовать. — Клянусь, что буду.