Glass Houses

Две секунды. Столько, сколько длится удар сердца. Столько, сколько нужно, чтобы нажать кнопку повтора на будильнике. Столько, сколько уходит на три быстро выдохнутых слова. Две секунды — вот весь запас покоя, что Эрвин мог себе позволить в этом зыбком промежутке между сном и пробуждением. Он открыл глаза, встретив новый день. Взгляд скользнул по очертаниям Леви — лишь на миг, — прежде чем память (о, как она остра и мучительна!) напомнила всё. Горечь наполнила рот, отравила мысли чернильной темнотой. Леви спал, забывая даже сейчас, пока Эрвин прикасался к его лицу, водил пальцем по гладкой дуге нижней губы. На лбу Леви не было морщин — ни следа от вчерашней ссоры. Мирный. Эрвин завидовал его безмятежности, пытался снова вжаться в невесомость сна, но тело не слушалось. Он уже вспомнил, и сны его сгустились в кошмар, разросшийся в настоящую бурю, когда он открыл глаза и увидел, как Леви шевелится рядом. Ресницы Леви затрепетали, словно чёрные дрозды над снежным полем, открыв тёмные глаза, которые через одно мгновение сфокусировались на Эрвине. — Доброе утро, — хрипло пробормотал Леви. — Встал не с той ноги? Эрвин знал, что лицо его искажено неприятной гримасой, знал, что нет смысла растягивать фальшивую улыбку. «А какой теперь смысл?» — с горечью подумал он. Он вложил в человека, лежащего рядом, больше двух десятилетий — поцелуи, смех, воспоминания, сметённые вихрем болезни, словно бумажные змеи. Какой смысл скрывать свои мысли, особенно сейчас, когда он не мог быть уверен, что Леви запомнит их дольше минуты, часа, недели? — Полагаю, ты не помнишь, о чём мы говорили вчера ночью, — пробурчал Эрвин. Он понимал, что это низко с его стороны, и стыд накрыл его сразу, как только слова повисли в воздухе. Гнетущая вина впилась клыками в самое нутро, когда он увидел, как растерянность мелькнула в глазах Леви. — Ли, подожди… — зашептал он, уже раскаиваясь, пытаясь хоть что-то исправить. Но Леви уже сел, резко скинув ноги с кровати, и, не оглядываясь, чётким шагом направился в ванную. Рука Эрвина бессильно упала на матрас, когда в ванной зашумел душ, а стеклянная дверь захлопнулась с грохотом. Слова, застрявшие комом в горле, отчаянно рвались наружу: «Прости. Мне страшно. Я люблю тебя сильнее, чем ты можешь представить». Но он был уверен — всё, что он скажет сейчас, тут же заглушит яростный рёв водяных струй.

***

Прошлая ночь выдалась особенно жестокой. Их слова, едкие и яростные, летали, словно обоюдоострые клинки — ранящие и ранимые, окрашивая воздух багрянцем. Они вернулись из конторы адвоката, где обсуждали завещание Леви. К удивлению Эрвина, инициатива исходила от самого Леви, сам он даже не смел задумываться о таком. В его представлении завещание — удел стариков, тех, кто прожил жизнь сполна, кто готов сбросить уютные тапочки у порога и шагнуть в иной мир. Это было не про его мужа, и Эрвин совершенно не был готов его отпустить — ведь даже полувека вместе казалось мало, слишком мало, он отказывался даже помышлять о прощании. — Ты же понимаешь, что это необходимо, Эрвин, — сказал Леви недели три назад, назначая встречу. — Не жди, что я вдруг чудесным образом исцелюсь. Именно на это тайно и надеялся Эрвин, возлагая все свои молитвы на пробный препарат, о котором доктор Морган упоминал: испытания на людях должны начаться через полгода. — Да и вообще, оформить документы — дело полезное. Мало ли. Вдруг меня сразит рак яичников. Шутка вышла плоской, прозрачной попыткой вернуть разговор в спокойное русло. Эрвин с усилием «вынырнул» из пучины отчаяния, ответил слабой улыбкой и согласился пойти с ним.

***

Эрвин вздохнул, сжав переносицу, пытаясь отогнать надвигающуюся мигрень. Это было на него не похоже. Это было не похоже на них — ссориться так рано утром. Горькие обвинения, колкие замечания, повышенный голос и яростные споры, от которых в глазах Леви сверкали слёзы. Нет. Эрвин потряс головой, пытаясь очистить мысли, и неуверенно направился в ванную. Нужно было исправить ситуацию — покаяться, извиниться, вымолить прощение. Сейчас. Потому что, если когда-нибудь наступит время — он молил высшие силы, чтобы это произошло не слишком скоро, — когда Леви не будет помнить, из-за чего они ссорились, как сильно они обидели друг друга, если такое время наступит, Эрвин должен быть уверен, что ему больше не придётся чувствовать себя таким виноватым

***

Завещание Леви оказалось довольно стандартным, насколько Эрвин вообще разбирался в подобных юридических тонкостях. Все материальные ценности переходили к нему: половина дома, банковские счета, ювелирные изделия и драгоценные металлы. Эрвину едва не пришлось выйти из кабинета, когда Леви начал монотонно перечислять: «хромированные Rolex с голбым циферблатом, приобретённые в 2012 году, жемчужные запонки из Harrods, 2010 год, золотое кольцо 24 карата, куплено в…» Он запнулся и вопросительно посмотрел на Эрвина. Тот с трудом выдавил, что кольцо было приобретено в 2005 году. Мысль о том, что однажды это кольцо снова окажется у него в руках, что настанет день, когда Леви снимет его, заставила Эрвина изо всех сил сдерживаться, чтобы не разрыдаться прямо там. — Разве ты не собираешься быть похороненным с ним? — спросил он, широко раскрыв глаза и отчаянно моргая, чтобы сдержать наворачивающиеся слёзы. — Не снимая кольца. — Я хотел завещать своё тело науке, — ответил Леви. — Если оно им пригодится, и меня кто-то примет. Эрвин едва не подавился от нелепости этого заявления.

***

Кому бы ты не понравился? — подумал Эрвин, ступая в ванную. Плитка уже была влажной от пара. Леви стоял к нему спиной, голову подставив под струи воды, яростно смывая шампунь с волос. Он не слышал, как Эрвин вошел. Кто бы не хотел заполучить тебя себе, такого идеального? А потом его охватила мысль — люди будут резать Леви, его мужа, препарировать, изучать с холодным интересом каждую деталь его тела, разобранного на части. Несмотря на влажную жару ванной, Эрвина пробрал холодок по спине при мысли о Леви — бледном, ледяном, безвозвратно ушедшем — на металлическом столе патологоанатома.

***

Но вчера, после визита к адвокату, они поссорились не только из-за этого. — Я хочу завещать все свое имущество и личные вещи моему мужу, Эрвину Смиту, и тому, с кем он в итоге окажется. Именно так Леви сформулировал свое пожелание в кабинете юриста — дословно. И они едва успели переступить порог дома, как Эрвин набросился на него: — С кем я в итоге окажусь? — почти прошипел он, в то время как Леви только начал снимать пальто. — Что, черт возьми, это значит, Леви? Ты действительно такого низкого обо мне мнения, что я сразу же брошусь… — он не смог договорить. Леви вздохнул, скрестив руки на груди. Защитная поза. Оборонительная. Они так долго играли в одной команде, что теперь, внезапно оказавшись по разные стороны, Эрвин чувствовал себя преданным. — Я вовсе не это имел в виду… Но оправдания Леви потонули в резком стуке собственного пульса в ушах Эрвина. — Мы женаты дольше, чем некоторые твои студенты живут, — прошипел он, и каждое слово было пропитано горечью. — И ты думаешь, что мне будет легко забыть все это, все эти годы? Ты правда веришь, что я просто возьму и пойду дальше? Это не так, Леви! Разве ты не видишь? — ему хотелось закричать. Ты — моя жизнь. И когда ты говоришь такое, когда даже намекаешь, что я могу умереть с чужим именем на губах, в чужих объятиях… Это заставляет меня чувствовать, будто ты не знаешь меня вовсе. Но, кажется, Леви и так услышал эти слова — они висели между ними, как осколки разбитого стекла, ранящие и незаживающие. Они отражались в его глазах, слишком блестящих от того, что Эрвин не сказал вслух.

***

Эрвин сбросил пижаму на пол, отодвинул дверцу душа и шагнул внутрь, встав за его спиной. По напряженной линии плеч было ясно — он все еще сердит. И, по правде говоря, не без причины, — подумал Эрвин, осторожно протягивая руки, чтобы обнять мокрое, скользкое от пены тело Леви. Прошло несколько мучительно долгих мгновений — он был почти уверен, что Леви отстранится, — но вдруг напряжение спало, и тот буквально обмяк в его объятиях. Капитуляция. Белый флаг. Признание, что вина лежит на обоих. Эрвин тихо выдохнул с облегчением.

***

— Разве это чересчур — желать тебе счастья? — голос Леви дрожал, будто в каждом слове застряли осколки стекла. — Разве непростительно хотеть, чтобы ты нашёл того, с кем состаришься? Кто будет любить тебя все те годы, которые я… возможно, не смогу разделить с тобой? Это признание лишило Эрвина дара речи. Но больше всего его ужаснул взгляд — твёрдый, как кристалл, сверкающий вызовом. Угрозой. Обещанием. Той ночью Леви свернулся на своём краю кровати, на максимальном расстоянии от Эрвина. А у него же не хватило сил протянуть руку и притянуть его обратно.

***

— Прости меня, — прошептал Эрвин, прижимаясь губами к изгибу шеи, вдыхая запах мыла, тепла и чего-то неуловимо родного. — Прости. — Я тоже должен извиниться, — едва слышно ответил Леви, его голос терялся в шуме воды. — Я думал… Если передам тебя кому-то другому, будет не так больно. Но я эгоист. — его слова оборвались, когда он повернулся и прижал лоб к груди Эрвина. — Я хочу, чтобы ты навсегда остался моим. Эрвин сглотнул ком в горле. — Я твой навеки, — прошептал он. — Я клялся в этом перед Богом, священником и десятками людей. — Ага, — Леви рассмеялся сквозь слезы. — А я обещал, что у нас будет целая жизнь, чтобы создавать воспоминания. Эрвин вздохнул, крепче прижимая его к себе. — Не волнуйся, — тихо сказал он, запрокидывая лицо под струи воды, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. — Я позабочусь, чтобы ты сдержал обещание. Леви обвил руками его шею, прижавшись щекой к груди, и Эрвин увидел его профиль — ресницы, как черные дрозды на снегу, покрасневшем от горячей воды. Он наклонился, осыпая поцелуями мокрые пряди, ощущая на губах соль, шампунь и горький привкус отчаяния. Две секунды. Удар сердца. Вдох. Три слова, выдохнутые быстро, пока Леви смотрел на него снизу вверх. Две секунды на «Я люблю тебя», произнесенное напротив губ, мокрых от воды. Две секунды, чтобы простить. Две секунды, чтобы отпустить гнев, уносящийся в слив вместе с пеной шампуня.