Glass Houses

Эрвин измерял дни обещаниями, вымаливая у высших сил больше времени, больше воспоминаний — ведь те, что у них были, утекали сквозь пальцы Леви, словно прозрачные водопады из паутины. Он клялся никогда больше не злиться на Леви, давал обеты стать образцовым гражданином, начать разбираться в политике, сократить потребление красного мяса — что угодно, лишь бы выпросить для них ещё немного времени. Он хватался за соломинки, но высшие силы, увы, находили его жертвы жалкими. Ни одна мольба не была услышана. Да, Эрвин был человеком открытым для религии, но вера его таяла. Болезнь опустошала обе их жизни куда сильнее, чем он предполагал. Эрвин засыпал на работе, измождённый ночами без сна, проведёнными рядом с Леви, который до раннего рассвета вбивал в ненадёжную память слайды лекций. Если быть совершенно честным, это нужно было скорее для его собственного душевного спокойствия. — Тебе не пора спать, Эрвин? — спросил Леви прошлой ночью (или уже этим утром?) сидя за чашкой чая — чая, который следовало бы заменить тёплым молоком, чем-то совсем без кофеина, снотворным. — У тебя работа с утра, тебе нужен отдых. Эрвин вздрогнул, выныривая из дремоты, голова тяжело лежала на руке. — Всё в порядке, — он выдавил улыбку, сознание мутное от усталости и внезапно слишком яркого, режущего света кухонной лампы. — Просто хочу составить тебе компанию. Отчасти это была правда. Но если быть с собой совершенно честным, Эрвин должен был убедиться. Убедиться, что Леви не встанет среди ночи в поисках круглосуточного магазина, поддавшись новому внезапному пороку. Удостовериться, что он не заблудится на улицах Сан-Франциско в пижаме и лоферах в два часа ночи. Доказать себе, что Леви всё ещё будет здесь, когда он проснётся утром. — Ну, ладно, — нерешительно произнёс Леви и снова погрузился в ноутбук и слайды своих лекций. Поздние ночи давали о себе знать. Всё чаще в последнее время Эрвин заезжал в университет за Леви и заставал его спящим в кабинете, положив голову на стол, под тихий гул неработающих компьютеров. Сегодняшний январский день был одним из таких. Холод висел в воздухе плотно, и Эрвин вздрогнул, выходя из лифта на третьем этаже. Его шаги звенели по плитке, пока он шёл к лаборатории Леви. Набрал код на замке — 50092, пальцы скользнули по знакомым цифрам, — и, толкнув дверь, едва не столкнулся с Эреном, который как раз выкатывал тележку с реактивами. — Простите, — Эрвин посторонился, придерживая дверь. — Всё в порядке, мистер… — Эрен прищурился, тёмные круги под глазами не уступали его собственным, правда, у парня они наверняка были от ночей за учебниками или несчастной любви. — …Мистер муж доктора Аккермана, — неловко закончил он. Эрвин терпеливо ждал, пока Эрен выедет, но тот замер на пороге, словно врос в пол. — С доктором Аккерманом всё в порядке? — наконец спросил Эрен, когда Эрвин уже начал сомневаться, не держит ли он дверь для призрака — состояние недосыпа было к этому готово. — С вами всё в порядке? — Могло быть и лучше, — ответил Эрвин, гадая, знает ли Эрен правду. Леви был способен до последнего цепляться за видимость нормальности, спасать остатки гордости, когда всё вокруг рушилось. Эрен недоверчиво хмурился, явно не веря, потом кашлянул, пожал плечами и потащил тележку прочь. Эрвин вздохнул, поправил шарф и направился в дальний угол лаборатории — к кабинету Леви. Леви Аккерман, доктор философии. Пальцы скользнули по рельефным буквам на табличке — буквам, за которыми стояли годы труда, стресса, но и десятилетия восторга от открытий. Он опустил руку, взялся за ручку и вошёл внутрь. Леви спал, положив голову на стол. Его ровное дыхание было единственным звуком в темноте. Кабинет был в беспорядке, какого Эрвин никогда не видел: бумаги громоздились повсюду, папки, файлы, книги, стикеры — настоящая лавина, которую прежний Леви ни за что бы не потерпел. Но это и была их новая нормальность. Определение, внесённое в словарь их жизни переменившимися временами. Взгляд Эрвина скользнул по фоторамкам — снимкам, застывшим мгновениям, — прежде чем он решился подойти к спящему мужу. Тот самый первый снимок. Площадь Гиррарделли. Они делят парфе, смеются. Молодые. Неуязвимые. Казалось, мир не посмеет их тронуть, статистика, болезни, старость — всё сгорит в пламени их жизненной силы. Уголок губ Эрвина дрогнул в улыбке, когда он взял рамку, сдув пыль со стекла. Большой палец провёл по лицу молодого Леви на фото — бледному овалу радости, щекам, пылающим энергией. Возможно, они были слишком счастливы, размышлял Эрвин, и Вселенная теперь мстила за то, что они принимали всё как должное, слишком уповая на гарантированный счастливый конец. Он поставил рамку на место, аккуратно сдвинув её к монитору, где она всегда стояла. Рядом — другая фотография, в серебряной рамке: они танцуют на своей свадьбе. На ней не было пыли, углы рамки отполированы до блеска. Часто смотрит, — подумал Эрвин, беря её в руки. Они искушали судьбу, их взгляды так плотно сцеплены друг с другом, что не заметили надвигающейся беды, пока она не настигла их. Эрвин проклял собственную глупость. Обещаю, — беззвучно поклялся он Вселенной, — Обещаю всё, что угодно, если ты только дашь мне ещё хоть один шанс сделать его таким же счастливым. Календарь на стене отставал на несколько дней. Приглядевшись, Эрвин понял: это календарь за прошлый год. Зачёркнутые месяцы лежали ворохом страниц под ним. Наклонясь, чтобы собрать их, Эрвин нащупал лист бумаги, зажатый между страницами. Обе стороны были густо исписаны неровным наклонным почерком Леви: Леви Аккерман, доктор философии. Леви Аккерман, доктор философии. Леви Аккерман, доктор философии. Скользя взглядом сверху вниз, Эрвин заметил: первые строки — бледные, словно рука не решалась давить на бумагу. Сомневался? Пытался удержаться от соблазна подсмотреть на табличке за дверью? К третьей, четвёртой строке буквы темнели, вдавливались в бумагу — теперь Леви был уверен. Должен был быть уверен всегда. Но Вселенная обладала чёрным юмором, превращающим даже величайшие достижения в пыль. Дыхание Эрвина застряло в горле. Он повернулся к Леви, всё так же склонившемуся над столом, погружённому в сон. Буквы плясали у него перед глазами — насмешливые, обозлённые на его глупую надежду. Краски в кабинете выцвели, замесив серую муть, не смягчённую даже вечерними сумерками. Цвета стёрлись, покрылись пылью. И внезапно Эрвин не выдержал. Он протянул руку, тряся Леви за плечо — ему нужно было ощутить, что Леви не превратится в пыль. Не будет забыт. Не станет бессмыслицей в жестокой игре мироздания. Леви был его. И это должно было иметь значение. Леви вздрогнул под его рукой, пробормотав что-то невнятное, он медленно поднялся, потирая переносицу, где очки оставили красные отпечатки-запятые. — О, привет, Эрвин, — улыбнулся он легко, искренне. — Кажется, я задремал. Эрвин не стал напоминать, что слышал эту фразу уже в седьмой раз на этой неделе. Леви же, по счастью, либо не помнил этого, либо не придавал значения. — Да, день выдался долгим, — согласился Эрвин, помогая ему надеть пальто. Выходя, он заметил, как Леви задержал взгляд на табличке у двери — Леви Аккерман, доктор философии — пальцы его дрогнули, будто сдерживая желание тоже прикоснуться к рельефным бронзовым буквам. Эрвин вздохнул. — Да, ты Леви Аккерман, у тебя докторская, можешь уже прекратить тыкать мне этим в лицо, — пошутил он наполовину. Леви одарил его через плечо солнечной, беззаботной улыбкой. Юной. — Я помню. Наконец-то, — с гордостью произнёс он, не замечая, как ледяная рука сжала сердце Эрвина. — Ты только посмотри на себя, — рассмеялся Леви, — Весь поседел, пока волновался за мою диссертацию. Мило, конечно, но тебе пора купить краску для волос. Я ещё не ищу себе богатенького папочку. Напевая, он легкой походкой направился к выходу, проходя мимо Эрена, застывшего в коридоре с пустой тележкой из-под реактивов. Эрвин поморщился, встретившись с ним взглядом: парень всё слышал. Он едва заметно покачал головой — молчи. Бирюзовые глаза Эрена были единственным ярким пятном в помещении, остальные краски меркли, растворяясь за шагами Леви. Всё было не так ясно, как хотелось бы, и Эрвин молил вселенную, умолял всех высших существ, которые были готовы его выслушать, дать ему несколько мгновений ясности, пока он спешил догнать Леви, который уже ждал его у лифта, нажав кнопку «вниз». Может, я прошу слишком многого? — подумал Эрвин, пока кабинка плавно скользила вниз, а безэмоциональный женский голос объявлял этажи. Возможно, мне стоит пересмотреть свою просьбу. Просто дай мне больше времени с Леви. Я не прошу большего — размышлял он, ведя Леви через парковку к своей «Тойоте». Судя по брошюрам доктора Моргана и статьям в сети, болезнь Альцгеймера — не приговор, люди живут с ней годами. Но вселенная, когда снисходит к нашим жалким мольбам, дарует с лихвой. Её щедрость безмерна, экстравагантна — и длится до той черты, за которой мы уже не в силах её вынести. Помогая Леви сесть в машину в тот холодный январский вечер, Эрвин ещё не знал, что вселенная только что вручила ему вечность. Вечность с Леви. Снова. И снова. И снова.