Glass Houses

Эрен стал первой трещиной в броне. Расщелиной в плотине, откуда хлынула вода — яростно, неудержимо, — ведь теперь кто-то ещё знал наверняка, что что-то не так. Эрвин не сомневался: парень быстро сложит два и два. Он лишь беззвучно молился, чтобы тот проявил хоть толику такта. Леви же не помнил инцидента вовсе, и Эрвин, в каком-то смысле, был благодарен за это. Осознание стало бы сокрушительным ударом по его гордости. А пока Эрвин балансировал, отчаянно жонглируя ношами, которые Леви невольно на него взвалил. И ему казалось, что он справляется хорошо. Брал на себя дела, о которых раньше напоминал Леви: Забрать вещи из химчистки. Оплатить счета. Собеседовать стажёров — не забыть надеть утром синюю рубашку, она придаёт авторитетности. Он считал, что великолепен в этой роли. Но Вселенная, видимо, думала иначе. Химчистка забылась на полторы недели — она казалась ерундой на фоне всего остального. Эрвин спохватился лишь в четверг, в начале марта, перерывая шкаф в поисках чистой рубашки и не найдя ни одной. А Леви вот уже третий день ходил в тёмно-синем свитере с серебристым узором поверх простого белого поло. — Ты снова решил надеть его? — спросил Эрвин у Леви вчерашним вечером. Тот лишь посмотрел в ответ с недоумением. — Я надел его впервые за неделю. Эрвин решил не спорить о мелочах. Тихо вздохнув, он покорно распахнул дверь своей Тойоты пятнадцать минут спустя. Их дыхание клубилось на морозе. Он уже привык к странностям Леви: обводить все буквы «Л» в газете шариковой ручкой перед тем, как передать её Эрвину или обходить дом перед сном, будто заново изучая пространство, знакомое двадцать лет. Он мог принять и это. Он даже привык видеть, как сине-серебристая спина Леви удаляется между кирпичных университетских стен. Так длилось уже два месяца. Они балансировали на шатком мосту, держась за истончившиеся верёвки, чудом удерживаясь с каждым шагом. Эрвин тайно верил, что они вынесут это. Годы чудачеств, если понадобится. Он перестал молить о нормальности — та надежда давно растаяла в мире фантазий. Зато эта… Новая реальность — становилась их нормой. Он выдержит. Выдержит осколки боли, которые Леви по неосторожности ронял вокруг, побочный ущерб от разрушающегося стеклянного дома его разума. Как прошлым вечером. — Я люблю тебя, — сказал Леви внезапно, без повода. Неожиданно. Леви почти никогда не говорил этого первым, пряча чувства за броней молчания, где действия значили больше слов. Эрвин оторвался от стейка, удивлённый, наполовину напуганный тем, что он мог увидеть в глазах напротив, наполовину напуганный тем, что Леви скажет дальше. Неужели сейчас? — мелькнуло у него в мыслях, пальцы впились в серебряные рукоятки ножа и вилки. — Тот миг, когда он снимет кольцо и толкнёт его через стол со звоном — «освобождая» нас обоих? Но нет. Подняв глаза, Эрвин испытал облегчение: взгляд Леви был ясен, остёр, осознан. Ни капли сомнительного серебра в чёрной глубине. Руки далеко друг от друга, а кольцо по-прежнему на своём месте. Этот взгляд Эрвин научился узнавать, лелеять, боготворить. Взгляд его настоящего Леви. Сорокадвухлетнего. Не тридцатитрёхлетнего, не двадцатипятилетнего и уж тем более не того шестнадцатилетнего подростка, что две недели назад бросил ему сквозь очки: — Отвали, у полиции есть дела поважнее, чем запирать детей, нарушивших комендантский час, — выпалил Леви это две недели назад, когда Эрвин потянулся через обеденный стол из красного дерева, чтобы ободряюще похлопать его по руке. Он отпрянул, поражённый и напуганный, а Леви сердито посмотрел на него из-за чёрных очков с такой обидой и враждебностью, которых Эрвин никогда раньше не видел. Леви был алмазом — чистым, многогранным, скрывающим грани себя, которых Эрвин не знал и теперь познавал в мучительных подробностях. Но то было две недели назад. А это — прошлый вечер. Эрвин отложил вилку, терпеливо ожидая слов своего Леви. — Я люблю тебя, — медленно повторил Леви, будто Эрвин мог не расслышать. Улыбка сорвалась с губ Эрвина сама. — Я тоже люблю тебя, — ответил он, сияя. Такие мгновения — редкость. Он должен запомнить всё: каждую деталь, каждую «неидеальность» этого воспоминания. — И… Этот шпинат застрявший у тебя в зубах. Леви сомкнул губы, пытаясь языком согнать злополучный листочек зелени. Не вышло. Он вздохнул. Четвёртое марта, — запечатлел в памяти Эрвин. Леви, настоящий, говорит, что любит меня. У него шпинат между передних зубов. Тот же тёмно-синий свитер с серебряным узором поверх белого поло. Вчерашний наряд. — Я должен говорить это чаще теперь… Пока помню как. Он не смотрел Эрвину в глаза, родной взгляд скользил мимо него. Во рту у Эрвина пересохло. Эта тихая покорность заставила его ногти впиться в ладони до кровавых полумесяцев. Синяки под глазами. Мы не высыпаемся. Его волосы пронизаны серебром, как ночное небо во время метеоритного дождя. Эрвин попытался отшутиться. Не может он говорить это всерьёз. Но Леви посмотрел прямо — твёрдо, ясно, без тени сомнения. — Я любил тебя задолго до того, как понял значение любви. И когда… Да, не смотри на меня так! — Эрвин наверняка корчил гримасу, будто осколки стекла скребли по нервам — …когда я забуду ее значение, это не значит, что я разлюбил. Я буду любить. Всегда. Даже если… — дыхание Леви оборвалось, по памяти Эрвина, подавленное — …даже если однажды я забуду, как связать эти слова. Даже если забуду твоё имя. Кто ты. Ты должен знать… — слёзы потекли по-настоящему, глухие, давящие — …ты должен знать, что я люблю тебя. Люблю. Он был безмерно прекрасен в тот единственный миг. Энергетическая компания прислала язвительное письмо, в котором сообщала, что они просрочили оплату за воду и электричество. Эрвин спрятал от Леви счёт с пометкой «просрочено», скрыв от него ярко-красные буквы, напечатанные на лицевой стороне конверта. Он быстро выписал чек с оплатой за просрочку и бросил его в почтовый ящик. Я обещаю, — прошептал он, наблюдая за тем, как листок бумаги падает в синюю щель почтового ящика. Я обещаю, что больше никогда не пропущу дедлайн, если мы сможем продолжать в том же духе. Я обещаю, что больше никогда не буду спрашивать Леви, хочет ли он носить одну и ту же одежду пять дней, пять недель, пять месяцев подряд, если ты просто позволишь мне это. Эрвин ошибочно полагал, что стазис — благо. Что он научится впитывать его, принимать. Отсутствие новостей — хорошая новость, — убеждал он себя, распахивая стеклянную дверь конференц-зала в «Sina Technologies» перед собеседованием стажёров в маркетинг. Молчание — золото. В английском, несомненно, полно идиом, славящих тишину. Каким-то чудом он не забыл надеть сегодня свою тёмно-синюю классическую рубашку, но она помялась за долгие недели, проведённые в шкафу среди другой одежды, и он уже давно перестал пытаться разгладить складки. — Здравствуйте, — улыбнулся он девушке, сидевшей с идеально сложенными руками на коленях, в облегающей юбке-карандаш, с безупречной осанкой. Спокойствие читалось в её тёмных глазах. — Вы, должно быть, мисс Аккерман. — Да, зовите меня Микаса, — скромно улыбнулась она, когда он сел напротив. Глаза-обсидиан, кристальная ясность. Эрвин отогнал мысль о возможном родстве с Леви. Тот никогда не упоминал родственников, да и фамилия Аккерман — не редкость. Но Вселенная явно решила испытать его — показать, что ни Эрвину Смиту, ни кому другому не удержаться на плаву с свинцовыми гирями на лодыжках. Во время интервью он не мог не заметить, как её глаза вспыхивали сдержанным азартом, когда она говорила о своих университетских проектах, ожиданиях от работы в «Sina», планах на будущее. Она мечтала широко, её улыбка сияла. С каждым словом Эрвина погружало все глубже на дно. Микаса Аккерман была идеальным кандидатом. Но когда он встал, протягивая руку через стол с натянутой улыбкой и обещанием перезвонить, он знал: он не даст ей эту работу. Слишком похожа на Леви. На того двадцатичетырёхлетнего, на которого он пролил кофе, с кем ужинал, смеялся, пил, создавал воспоминания. Это было слишком. И наблюдая, как сине-серебристая фигура Леви размеренно движется к Тойоте после работы, Эрвин попытался вновь заключить мир со Вселенной: его прежние мольбы заставили её подбросить ему заявку Микасы, его молитвы вызвали к жизни реинкарнацию того Леви, в которого он влюбился. Леви открыл дверь машины, устроившись на кожаном сиденье с бодрым: — Добрый вечер, Эрвин! Как твой день? В вечерних сумерках Эрвин не различал выражения его глаз. Ему и не нужно было видеть, чтобы знать: взгляд Леви скользил мимо. Не нужно было видеть, чтобы понять: это не кристальная ясность обсидиана, когда Леви заговорил о встрече с научным руководителем по диссертации. Что ж, — подумал Эрвин, заставляя пальцы разжать судорожную хватку на руле, — он смирится со Вселенной, где Леви помнит его имя. Где Леви знает, что они любят друг друга. Да, он смирится, если это — минимум, который Вселенная готова ему дать. Он справится. Как-нибудь. Но Эрвин тонул стремительно. Вода заполняла лёгкие, безжалостно увлекая на глубину. Поверхность замерла, спокойная, над чертами, расплывающимися вдали. Леви мерцал: шестнадцать, двадцать пять, сорок два… Эрвин просыпался по утрам, молясь оказаться во Вселенной, в которую проснётся Леви. Пока что хватало и этого.