Glass Houses

Мужчина на автоответчике говорил голосом, который Эрвин слышал впервые. На долю секунды его охватил почти ужас, почти ярость, когда он проиграл сообщение и незнакомец попросил Леви. Но страх и гнев растаяли мгновенно, когда тот представился: декан факультета литературы, искусств и естественных наук. — Глупости, — подумал Эрвин, глядя на Леви, убирающего продукты, позже придётся всё переложить, иначе молоко скиснет в шкафу, а хлеб зачерствеет в холодильнике. Но где-то в глубине сознания, когда дело касалось Леви, всегда гнездилась тревога. Невысказанная, но неотступная. Узнаешь ли ты меня, проснувшись? А вдруг сегодня последняя ночь, когда ты назовёшь моё имя? Вспомнишь ли ты завтра, что любишь меня?

***

Когда три ночи назад он проснулся в темноте, матрас рядом был пуст, простыни холодными и провисшими над едва заметным отпечатком тела Леви. Эрвин машинально провёл рукой по белью, всё ещё отходя ото сна. Что разбудило его в.. — он перевернулся, щурясь на цифры электронных часов на тумбочке: вишнёво-красные цифры 2:11 резали глаза. Дверь внизу хлопнула от сквозняка. Эрвин сел на кровати. Усталость как рукой сняло. Паника накрыла с головой, когда он осознал: Леви ушёл. Бог весть как давно. Наверное, проснулся и отправился за сигаретами или чем-то ещё, чего Эрвин никогда не видел у него в руках. В пижаме в холодную мартовскую ночь. Он заблудится. Эрвин отчаянно глотал подступающий страх, холодный, металлический привкус в глубине рта, пытаясь отогнать жуткие сценарии того, что могло случиться. Случалось прямо сейчас. Леви был его прошлым, настоящим, будущим — и вдруг все три ипостаси закачались. А у Эрвина лишь зонтик против потопа. Он промок насквозь. Он быстро натянул джинсы, поморщившись от холода грубой ткани на коже, сунул в карманы ключи, кошелёк, телефон и ринулся вниз. На кухне горел одинокий свет, отбрасывая тени от ноутбука Леви и недопитой чашки чая. Фарфор был холодным. Эрвин глубоко дышал через нос, отгоняя паническую атаку. Кто знает, сколько его уже нет? Куда он пошёл? Что делает? Дверь на веранду качалась на скрипучих петлях — тех самых, которые Эрвин вечно клялся смазать «потом», доводя Леви до раздражения. Они взвизгнули, когда он распахнул её, втиснул ноги в ботинки и выбежал в темноту. Сбила машина. Умер от переохлаждения в канаве. Перспективы ужасали. Но одна била больнее остальных: А вдруг Леви ушёл сознательно? Решил, что эта жизнь — не та, что он хочет? Что Эрвин — не тот муж? Будешь ли ты любить меня? Боже. Эрвин прикусил щёку изнутри — резко, до крови, чтобы разогнать роящиеся паутины сомнений, застилавшие зрение. Медный привкус на языке и трезвящий холод мартовского воздуха в лёгких подействовали. Он спустился с веранды в темноту заднего двора. Трава щекотала лодыжки — слишком высокая, ведь эту работу тоже уже долго откладывали, как и петли. Всё отошло на второй план с тех пор, как Леви…

***

— Если не затруднит, перезвоните при первой возможности, доктор Аккерман, — завершил декан. Леви смотрел на Эрвина поверх стойки, его руки нервно ерзали, крутя ручки бумажного пакета из магазина. Закрутить. Закрутить. Перекрутить. Взгляд Эрвина прилип к этому движению. Закрутить. Закрутить. Перекрутить. — Я позвоню ему завтра, — сказал Леви, неестественно тихо, приглушённо, виновато опустив голову. — Ты сказал это пять дней назад, — так же тихо ответил Эрвин. Леви поднял глаза, стальная синева встретилась со льдом. «Сообщение получено 7 марта, 10:08 утра», — напомнил им бесстрастный голос автоответчика, когда сообщение декана заиграло снова. «Сегодня 12 марта». Закрутить. Закрутить. Перекрутить.

***

Эрвин был так поглощён мыслями о пропавшем, неизвестно куда ушедшем муже, что не заметил его, лежащего во дворе, пока едва не споткнулся об него. — Ой, — тихо вскрикнул Леви добродушно, переворачиваясь на бок и улыбаясь Эрвину, который больно упал на колено. — Леви… — голос прозвучал наполовину облегчённо, наполовину растерянно. — Леви.— повторил Эрвин уже с гневом и требованием объяснить, что он делает здесь в два часа ночи. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — в этом вопросе слышалась лишь усталость, покорность. Эрвин опустился на траву рядом, сжатое напряжение в мышцах растворялось с каждым замедляющимся ударом сердца. — Звёзды, — просто ответил Леви. Его бледная рука поднялась, чтобы очертить узоры над головой, соединяя мерцающие точки на бархатно-синем полотне ночного неба. — Потрясающе, правда? Эрвин вгляделся. По-настоящему. Это захватывало дух — безбрежная вселенная вокруг них, везде и нигде одновременно, напоминая, как он мал, ничтожен, что их история — всего лишь миг в великой саге времени.

***

— Я забыл, — признался Леви. Эрвин стиснул зубы, сдерживая жёсткий смех и прикусывая щёку до крови. — Знаю, — наконец выдавил он. Этот разговор повторялся в четвёртый раз, и все варианты ответов вызывали у него отвращение своей беспомощностью. Какая-то извращённая версия Дня сурка: время рассыпалось песком в вихре его отчаяния, забивая глаза и ослепляя. Он просил второго шанса и получил с лихвой. Слишком много. Заключая сделку со вселенной, он пожадничал и недооценил оппонента. — Я помогу тебе позвонить ему завтра, — пробормотал он, подстраховываясь. Леви посмотрел на него с благодарностью. У Эрвина перехватило дыхание. Он уже давно не видел на их лицах таких эмоций. — Да, это было бы хорошо, — наконец ответил Леви, сжимая в руках бумажные ручки так, что они превратились в комок от признания собственной беспомощности. Закрутить. Закрутить. Перекрутить.

***

— Орион, Большая Медведица, Малая… — Леви выводил пальцем созвездия, шепча их названия Эрвину, который послушно следил за его рукой в ночи. Эрвин повернулся к нему. Кассиопея, Андромеда, Весы. Ночная тьма смывала следы возраста Леви, делая его черты гладкими и прекрасными в полумраке. Он вложил свою руку в его ладонь. Притворяясь, что всё в порядке. Притворяясь, что они всё те же люди со дня свадьбы — молодые, полные надежд, с лёгким смехом на устах. — О! — ахнул Леви, глаза расширились. Взгляд Эрвина метнулся к бархату неба, где бело-голубая черта рассекла тьму. — Загадывай желание, Эрвин. Желание? Их у Эрвина было больше, чем он мог вместить. Хочу, чтобы Леви выздоровел, — подумал он. Пегас. Дева. Водолей. Отдам всё, что угодно, только исполни это. — Никогда не видел Персеид так близко, — заметил Леви, пока ещё одна падающая звезда скользнула по небосводу. — Учёба всегда начинается в августе как раз в пик звездопадов. Ах, да. Этому уже не бывать, — понял Эрвин, надежды рухнули. Стрелец. Дракон. Лира. Альцгеймер был приговором. Эрвин считал каждую секунду, утекающую в огромные песочные часы времени, вымаливая лишние песчинки. Сколько лет им осталось? Шесть? Семь? Сколько месяцев, сколько лет, пока Леви ещё сможет ходить, справляться сам? Мало. Очень мало. — Мы же сделаны из звёздной пыли, знаешь? — голос Леви вернул его на землю. Рука Леви опустилась ему на живот. — Атом за атомом, молекула за молекулой. Потрясающе, но мне никогда не постичь этого. Эрвин молчал, не зная, что ответить. Леви сжал его руку, золото кольца вдавилось в пальцы Эрвина. — Мы — части одной звезды, я уверен, — продолжил Леви. Он не стал объяснять, а Эрвин не потребовал.

***

Закрутить. Закрутить. Перекрутить. — Они притягиваются, — выпалил Леви, пока Эрвин наливал суп. Шуршание бумажных ручек не стихало. — Что притягивается, Леви? — устало спросил он. — Атомы. Молекулы. Звезда взрывается, рассылая пыль по вселенной, но в глубине она хочет снова слиться в прежнее целое. — в его голосе звучало почти возбуждение. Закрутить. Закрутить. Перекрутить. Эрвин резко отвернулся — мы части одной звезды, я уверен — и закрыл глаза, вдыхая успокаивающий аромат тайского супа с курицей и карри, пытаясь не заплакать. Время скакало туда-сюда, застревая в колеях, как заезженная пластинка, а гравитация и песчинки не имели значения. Эрвин разбил песочные часы, острые осколки порезали ему пальцы, и он истекал кровью вселенной, а хлопья звёздной пыли, атомы и молекулы сыпались на Леви, который так мило улыбался ему, пододвигая к нему тарелку с супом.