1. Слабый человек
5 августа 2024 г., 00:00
Сынмин боялся, что он находится без дозы уже достаточное количество времени, чтобы его начало ломать. Каждый раз был ужасным, словно он на самом краю. Это была борьба с самим собой, с монстром, который когда-то обещал облегчение, но принёс только страдания.
Уже ночью, когда его сосед мирно спал, он почувствовал, как внутри него бушевала буря — боль, тревога и отчаяние смешивались в непонятном хаосе. В последние несколько часов он пытался бороться с этим — с каждой клеткой своего тела, с каждым вздохом. Но сейчас он достиг точки, когда уже не мог держаться. Его руки дрожали, сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. Голова раскалывалась от невыносимой боли.
Сынмин поднялся с кровати и начал ходить по комнате, пытаясь найти способ успокоиться. В итоге он решил зайти в ванную и остаться там на какое-то время, чтобы не будить Чонина. Он упал на колени, закрыв лицо руками. Слёзы текли по его щекам — слёзы от боли, слёзы от бессилия. Он чувствовал, что его тело сдавливает невидимая сила, которая хочет, чтобы он сдался. Но внутри него что-то боролось, кричало о выходе из этого кошмара.
Он не знает сколько точно прошло времени, что он провёл в ванной комнате, но когда он нашёл в себе силы вернуться в постель — за закрытым окном уже начинало светлеть.
Неожиданно дверь комнаты приоткрылась, и в неё вошла незнакомая женщина. Она выглядела уверенно и деловито, не обращая внимания на погружённого в свои мучения Сынмина. Подойдя к его кровати, женщина протёрла ваткой его руку. Сынмин почувствовал резкий запах спирта, и это вывело его из состояния апатии.
— Что... Что это? — слабым голосом спросил он, когда женщина уже вводила иглу в его вену.
— Снотворное, — коротко ответила она и, не дожидаясь его реакции, быстро вышла из комнаты.
Сынмин почувствовал лёгкую тошноту. Комната, казалось, начала вращаться перед его глазами. Потолок и стены, ранее такие обыденные и статичные, теперь стали живыми, словно волны в бурном море. Он ощутил жар, поднимающийся по телу, сначала в груди, потом в голове. Жар разливался по венам, усиливая его тревогу. Слабость охватывала каждую мышцу, и Сынмин с трудом удерживал глаза открытыми.
Пытаясь сфокусироваться, он уставился на одну из трещин на потолке, но зрение начинало подводить — всё расплывалось, становилось неясным. Его дыхание стало учащённым и неглубоким. Глаза непроизвольно закрывались, веки стали непомерно тяжёлыми. В горле поднималась волна тошноты, и он боролся с ней, стараясь не поддаться.
В какой-то момент Сынмин попытался встать, чтобы убедить себя в том, что с ним не происходило ничего страшного, но ноги не слушались. Он снова упал на кровать, чувствуя, как его тело будто погружается в вязкую темноту. Последнее, что он ощутил, была невыносимая тяжесть в веках и жар, пронизывающий каждую клетку его тела. Мысли стали путанными, сознание медленно погружалось в темноту. Он попытался бороться, но силы покидали его. Сынмин вдруг осознал, что это точно было не снотворное, но сделать уже ничего не мог. В конце концов, его глаза закрылись, и он провалился в бездонную пропасть, оставшись один на один со своими воспоминаниями.
Сон Сынмина был прерван грубыми руками, которые резко вытянули его из тёплой кровати. Он вскрикнул от неожиданности, открывая глаза и видя перед собой незнакомого мужчину с суровым выражением лица. Мужчина резко поднял его, не давая времени прийти в себя.
— Вставай, — прозвучал хриплый, прокуренный голос.
Ноги Сынмина заплетались, и он был не в состоянии идти самостоятельно. Каждое движение давалось ему с трудом. Мужчина, видя это, без церемоний подхватил его и закинул себе на плечо. Мир вокруг закружился, и Сынмин пытался понять, что происходит, но его мысли были туманными и бессвязными. Его несли по коридорам, освещённым яркими лампами, свет которых резал глаза. Наконец, они остановились перед дверью. Мужчина поставил Сынмина на ноги, но тот едва держался, и его практически втащили в комнату.
Сынмин оказался сидящим на стуле перед другим мужчиной. Этот новый человек выглядел иначе — его взгляд был холодным и оценивающим. Сынмин почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Мужчина долго и пристально смотрел на него, словно изучая каждую деталь, каждую слабость.
— Так вот ты какой, — протянул он, и его голос прозвучал ледяным эхом в тишине комнаты.
Сынмину вдруг захотелось спрятаться, укрыться от этого взгляда. Он почувствовал себя маленьким и беззащитным. Его руки инстинктивно потянулись к лицу, но он с трудом удержался от этого жеста, пытаясь сохранить хоть какую-то видимость достоинства перед незнакомцем.
— Ты, вероятно, думаешь, что это всё какой-то кошмар, — продолжал мужчина, — но на самом деле, это твой шанс. Шанс начать всё заново.
Сынмин не знал, что ответить. Его голова кружилась, и он чувствовал, как страх и неуверенность заполняют его. В глазах нового человека была сила, которой у него самого давно не было. Сынмин вдруг понял, что этот человек держит в руках его будущее.
— Подпишем твой контракт сейчас или пригласим твоего отца?
Сынмин почувствовал, как его сердце пропустило удар. Мысль о встрече с отцом вызвала в нём волну паники.
— Я не хочу его видеть, — повторил он, но его голос прозвучал слишком слабо, почти умоляюще.
Мужчина перед ним не выказал ни капли сочувствия.
— Без этого никак, — сухо ответил он. — Редкие встречи с людьми, которые взяли ответственность за твою жизнь здесь, обязательны.
Сынмин почувствовал, как тяжесть этих слов навалилась на него, словно камень. Он не хотел видеть отца, не хотел снова сталкиваться с его взглядом. Но у него не было выбора.
Мужчина в белом халате посмотрел на него долгим, изучающим взглядом и протянул ему контракт. Сынмин взглянул на документ, но буквы расплывались перед его глазами. Он почувствовал, как его руки начали дрожать.
— Подпишем твой контракт сейчас или пригласим твоего отца? — повторил мужчина, пристально глядя на него.
Сынмин глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Он понимал, что должен это сделать.
— Хорошо, — наконец сказал он, чувствуя, как горечь поднимается к горлу. — Давайте пригласим его.
Он хочет посмотреть ему в глаза в последний раз.
Мужчина вышел из кабинета, и Сынмин остался один. В помещении повисла тишина, и её звенящая пустота давила на него. Время тянулось невыносимо медленно. Сынмин нервно осматривал кабинет, пытаясь отвлечься от своих мыслей и страха перед предстоящей встречей.
Кабинет был скромно обставлен: стол, пара стульев, несколько полок с книгами и медицинскими папками. Свет лампы, расположенной на столе, отбрасывал тусклые тени по углам комнаты, придавая всему мрачный вид.
Взгляд Сынмина задержался на полу. Он заметил неровности и царапины на древесине. Это выглядело так, словно кто-то пытался ухватиться за пол ногтями, оставляя за собой следы борьбы и отчаяния. Эти царапины пробудили в нём непрошенные мысли о тех, кто был здесь до него, и о том, через что им пришлось пройти. Царапины на полу не выглядели слишком старыми.
Он попытался отвести глаза, но его внимание снова и снова возвращалось к этим меткам. Что они значили? Почему они здесь? Внутри Сынмина росло ощущение ужаса. Ему казалось, что он слышит эхо криков тех, кто пытался вырваться, тех, кто боролся и не смог победить.
Когда дверь снова открылась, Сынмин вздрогнул, вырванный из своих мрачных мыслей. Вошёл его отец, и тишина кабинета наполнилась напряжённостью. Отец Сынмина медленно подошёл и сел напротив него, их глаза на мгновение встретились, и Сынмин почувствовал, как его сердце сжалось.
Мужчина тоже вернулся и занял своё место за столом, в руках у него был второй контракт, который он передал отцу. В комнате повисло молчание, которое казалось вечным. Сынмин не мог собраться с мыслями. Он чувствовал, как под ногами его начинает подводить твёрдая земля, как его прошлое и будущее смешиваются в один пугающий момент.
Наконец, мужчина нарушил тишину:
— Вы можете ознакомиться со всеми условиями, — сказал он, подавая ручку и указывая на место для подписи.
Сынмин взглянул на отца, затем снова на контракт. Он повернул ручку как ему удобно и подписал контракт, чувствуя, как вместе с чернилами на бумаге остаётся часть его собственной души.
— Хоть теперь ты доволен? — с раздражением спросил Сынмин, чувствуя, как внутри него закипает злость и отчаяние.
Отец бросил на него опасный взгляд, и в этот момент Сынмин почувствовал, как по сломанной руке прошла огромная волна боли. Его лицо едва исказилось от внезапной боли, и он невольно сжал зубы, чтобы не издавать ни звука. Казалось он снова мог услышать хруст ломающихся костей, от этих воспоминаний начала болеть голова.
— Не смей говорить со мной в таком тоне, — тихо, но жёстко произнёс отец. — Всё это ради тебя, Сынмин. Ради твоего будущего.
Сынмин хотел возразить, хотел сказать, что он не просил о помощи, что ему было достаточно своего собственного мира в котором он был до этого. Но слова застряли в горле, заменённые гневом. Отец отвернулся, устремив взгляд на мужчину. Тот, словно не замечая напряжения между ними, аккуратно взял контракты и проверил подписи.
— Отлично, — сказал он, убирая документ в папку. — Теперь мы можем начать лечение Сынмина. Могу гарантировать Вам, что из центра он выйдет новым человеком.
Сынмин почувствовал, как его тело наливается тяжестью. Фантомная боль в руке была невыносимой, но ещё больнее была мысль о том, что его отец действительно ненавидел его настолько, что решил сдать его в психушку с красивым названием.
— Я надеюсь, что ты поймёшь, почему я это сделал, — тихо сказал отец, не глядя на него. — Ты нужен мне живым, Сынмин. Ты нужен нам с мамой живым.
Потому что в ином случае репортёры схватятся за нас, начнётся скандал и моя компания совсем разорится.
Сынмин не ответил. Внутри него бушевала буря эмоций, и он не знал, как с этим справиться. Он вскочил со стула, его тело дрожало от гнева. Сынмин сжимает кулак здоровой руки, чувствуя, как напряжение в нём растёт. Боль и обида на весь мир захлестнули его. Взгляд его был полон ярости, когда он повернулся к отцу.
— Ты можешь забыть о моём существовании, — прошипел он, его голос был полон ненависти. — Потому что о тебе я уже забыл.
С этими словами Сынмин стремительно вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Каждый шаг казался ему трудным, его мысли были в хаосе, а дыхание — прерывистым.
По памяти он пытался найти путь обратно в комнату, где ночевал, но его злость и растерянность мешали сосредоточиться. Внезапно он врезался в незнакомого парня, который шёл ему навстречу. Незнакомец в удивлении отшатнулся и вежливо извинился. Но Сынмин, не выдержав навалившихся эмоций, раздражённо рявкнул:
— Открой глаза шире и смотри, куда идёшь!
Парень закатил глаза и вздохнул, явно устал от подобного поведения остальных людей здесь.
— Не ищи себе врагов в этом месте, — сказал он спокойно, — здесь тебе будет сложнее, чем ты думаешь.
Не ответив, Сынмин продолжил свой путь, чувствуя, как всё внутри него продолжает кипеть от гнева. Ноги под ним были неустойчивыми, но он продолжал идти, надеясь, что хотя бы частично сможет найти успокоение в том, что его путь будет определяться только им самим, а не теми, кто пытался его контролировать.
Сынмин наконец находит нужную комнату. Он быстро заходит внутрь и закрывает за собой дверь, прижимаясь к ней спиной. Его глаза закрыты, и он старается выровнять дыхание, пытаясь успокоить свою злость и отчаяние. В голове у него продолжают мелькать образы отца, кабинета и того незнакомца в коридоре. Всё вокруг так сильно выводило его из себя.
Чонин безэмоционально смотрит на него какое-то время, не поднимаясь с кровати. Наконец, он спрашивает:
— Ты подписывал контракт?
Сынмин медленно открывает глаза и кивает, не находя в себе сил ответить словами. Он замечает на своей кровати небольшую стопку одежду, такую же, как у Чонина, и такую же, как у того незнакомца в коридоре. Это должно быть, должно было стать его новой «школьной» формой.
Чонин, видя, что его сосед по комнате всё ещё немного не в себе, тихо вздыхает и возвращается к тонкой книге, которую читал ранее.
— Слушай, — говорит он, не отрывая взгляда от страниц, — выражай свои эмоции не так ярко, когда ты вне этой комнаты. Здесь многие проходят через тяжёлые времена, и никому не захочется разбираться, когда кто-то не сможет сдержать себя и разобьёт твою голову о стенку. Понял?
Сынмин не отвечает сразу. Он отходит от двери и бросает холодный взгляд на Чонина, который продолжает читать, словно всё происходящее вокруг его мало волнует. Сынмин садится на свою кровать, ощутив усталость и опустошение. Его мысли ещё блуждают где-то далеко, но он понимает, что слова Чонина содержат здравое зерно.
— Отцепись от меня, — тихо отвечает он наконец, опуская голову.
Чонин лишь слегка приподнимает брови, но ничего не говорит в ответ. Сынмин чувствует, как внутри него бушует буря эмоций. Он утыкается лицом в ладони, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Ему нужно было время, чтобы осознать всё, что произошло, и найти в себе силы разобраться с самим собой.
— Ты пропустил завтрак, — вдруг прервал тишину Чонин. — В следующий раз сможешь поесть только под вечер.
Мысль о еде вызывала в нём отвращение и лёгкую тошноту. Он отвернулся к стенке, не глядя на Чонина. Хотелось просто побыть наедине с ангельской пылью собой.
— Я смог вынести немного песочного печенья для тебя. Не самая удачная еда для завтрака, но это лучше, чем ничего.
— Я не хочу, — чувствуя лёгкое раздражение от непрошенной заботы, Сынмин тяжело вздохнул, стараясь совладать с собой.
— Как хочешь, я сделал всё, что должен был.
В раздумьях Сынмин провёл ещё несколько часов, стараясь успокоиться и разобраться в своих чувствах. В какой-то момент Чонин отложил книгу и встал, обращаясь к нему:
— Переоденься, прежде чем мы выйдем в общую комнату. Пока нас не будет, нашу комнату будут проветривать.
Сынмин возмущённо посмотрел на него. Он был категорически против того, чтобы надеть эту безвкусную одежду из некачественных материалов. Это ощущалось для него унижением.
Чонин спокойно встретил его взгляд, будто видя его всего насквозь.
— Всем плевать, чего ты хочешь. Делать нужно так, как сказали. Ты должен понять, что здесь другие правила, и их нужно соблюдать.
Нехотя, Сынмин взял свою новую одежду и пошёл в ванную комнату. Закрыв за собой дверь, он с отвращением взглянул на своё отражение в зеркале. В тусклом свете он увидел своего двойника, но этот образ был ему противен. Серая, безжизненная кожа обтягивала его лицо, под глазами залегли тёмные круги, придавая его взгляду усталый и измученный вид. Щёки впали, а глаза казались глубоко посаженными, словно они были окнами в его измождённую душу.
Он посмотрел на свою дрожащую руку, будто пытаясь осознать, что он живой человек. Пальцы были тонкими и нервными, как у человека, который давно потерял связь с реальностью. Сынмин медленно переоделся, ощущая, как внутренний протест сжигал его изнутри. Тонкие штаны и рубашка сидели на нём мешковато, подчёркивая худобу и нездоровый цвет кожи. Ткань оказалась ещё более дешёвой и неприятной на ощупь, чем он думал, будто подтверждая его статус заключённого в этом месте.
Сынмин почувствовал, как внутри него поднялась волна отвращения. Он сжал одну руку в кулак, стараясь не смотреть на своё отражение слишком долго. Вид собственного тела, разрушенного ужасным образом жизни, вызвал в нём боль и стыд. Он ненавидел то, кем стал, ненавидел свою слабость и зависимость, которые довели его до этого состояния.
Глубоко вздохнув, Сынмин вышел из ванной комнаты.
Чонин уже ждал его у выхода, выглядя так же невозмутимо, как и раньше. Сынмин почувствовал ещё одну волну раздражения, но сдержался.
— Пошли, — коротко сказал Чонин, с осторожностью открывая дверь.
Они вышли в коридор, и Сынмин, чувствуя себя чужим в этой новой одежде, следовал за единственным знакомым ему человеком. Он понимал, что впереди его ждёт множество испытаний, и что ему придётся привыкнуть к новому распорядку и новым правилам. Но сейчас ему нужно было сделать первый шаг — принять то, что есть, и попытаться найти в этом новом мире своё место.
— Кажись нормальным, даже если ты ненормальный, — вдруг шёпотом предупредил его Чонин, смотря пронзительно прямо в глаза. — Там за всеми наблюдают.
Сынмин бросил на него уставший взгляд, его гнев и отвращение к себе всё ещё кипели внутри. Он не мог понять, как Чонин мог оставаться таким спокойным в этом месте, где казалось, что за каждым углом скрывается очередное испытание. Он не мог понять, почему тот решил помогать ему. Но слова Чонина прозвучали разумно, и Сынмин прекрасно понимал, что ему придётся следовать этому совету, если он хочет выжить здесь и стать «нормальным», чтобы вернуться в место, где он жил как можно скорее.
Когда они вошли в общую комнату, Сынмин сразу же почувствовал напряжение, что окутало его. Комната была полна людей, но казалось, что каждый взгляд был устремлён на него. Его движения стали скованными под чужими оценивающими взглядами, словно он был куклой на витрине.
Сынмин попытался спрятать своё беспокойство, но чувствовал, как его мышцы напряглись, а сердце забилось быстрее. Вокруг были небольшие группы людей, занятых разговорами или своими делами на фоне шума из телевизора, но всё равно каждый взгляд, каждое шептание казались направленными на него. Его рука дрожала, и он старался незаметно прижимать её к боку, чтобы скрыть этот предательский знак своей нервозности.
Чонин, заметив заминку, лёгким прикосновением схватил его за предплечье и повёл к дивану, где для них было придержано немного места ещё одним незнакомцем. Тот радушно поприветствовал Чонина.
— Привет, Чонин! Рад тебя видеть сегодня, — сказал незнакомец с дружеской улыбкой, пододвигаясь, чтобы освободить для них больше места.
Чонин кивнул в ответ, садясь на диван и потянув за собой Сынмина. Он уселся рядом, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Незнакомец бросил на него короткий, но заинтересованный взгляд, явно замечая его нервозность и ужасный внешний вид.
— Это новенький? — спросил он у Чонина, кивая в сторону Сынмина.
— Да, — коротко ответил Чонин, не вдаваясь в подробности. — Сынмин, познакомься, это Хёнджин.
Хёнджин протянул руку, и Сынмин, стараясь выглядеть уверенно, ответил на рукопожатие. Он заметил, как дрожь в его руке усилилась, и постарался сжать руку Хёнджина крепче, чтобы скрыть её. Было противно смотреть на этот жалкий жест со своей стороны.
— Приятно познакомиться, — сказал он, хотя внутри его всё ещё бушевала буря отвращения.
— Взаимно, — улыбнулся Хёнджин. — Здесь все очень любопытные, но ты не обращай на них внимание, скоро найдут что-то более интересное.
Сынмин кивнул, ощущая лёгкое облегчение от этих слов, значит, ему не показалось, что он чувствовал на себе тяжесть окружающих взглядов. Он старался держать здоровую руку спокойно, прижимая её к ногам или сжимая в кулак, чтобы дрожь не была такой явной. Ему предстояло привыкнуть к этому новому миру, но сейчас рядом с Чонином и Хёнджином он чувствовал себя немного более защищённым.
Он безэмоционально смотрел в одну точку на экране телевизора, погружаясь в бездну своих мыслей. Воспоминания о прошлом всплывали перед ним, как сцены из старого фильма, покрытые пылью времени. Он видел бесконечные ссоры с мамой, слышал её крики и обвинения. Дом, который должен был быть убежищем, казался ему холодной клеткой, где он всегда чувствовал себя чужим.
Он определённо ненавидел моменты, когда его разум был трезв.
В голове вспыхивали образы его безобразных половых связей, многие из которых он даже не мог вспомнить. Лица, имена, моменты — всё это сливалось в хаос, оставляя после себя лишь чувство пустоты и разочарования. Его охватывало глубокое отвращение к себе. Эти моменты, мимолётные и бессмысленные, вызывали в нём чувство стыда и унижения. Он ненавидел себя за то, что так низко пал, за то, что позволил себе увязнуть в этой трясине, надеясь найти хоть какое-то облегчение.
Он вспоминал драки — бессмысленные и жестокие, в которых он, не так давно, пытался найти хоть какую-то отдушину для своей боли, для своих эмоций. Но настоящим утешением для него стали наркотические вещества, обволакивающие его разум и тело туманом забвения.
Когда он думал о своих друзьях, внутри него теплился огонёк. Те, кто оставался рядом, несмотря на все его ошибки, всегда были готовы помочь. Феликс, который в какой-то момент стал для него самым близким человеком, который может его хотя бы немного понять. Чанбин, который каждый день старался вытащить его из той ямы зависимости, в которую Сынмин добровольно упал. Банчан, который раньше заботился о нём как о младшем брате, но после сдался, когда Сынмин едва ли не подсадил на тяжёлую наркоту Феликса.
Чувство вины и тоски пронзало его, когда он осознавал, что так и не смог им достаточно открыться за те четыре года, что они дружат. Он никогда не был искренним. Они, наверное, даже не подозревали, где Сынмин сейчас. Это осознание приносило одновременно утешение и боль, напоминая ему о его потерянной жизни и недосказанности.
Внезапно его вырвал из этих мыслей долгий, изучающий взгляд, пронизывающий до самых костей. Холодный ужас пробежал по спине, заставляя его вздрогнуть. Он попытался найти глазами того, кто на него смотрел, но все вокруг казались погружёнными в свои дела.
Он вспомнил слова Чонина, который предупреждал его о том, что здесь за всеми следят. Это напоминание добавило к его постоянной тревоге новый уровень страха. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и снова уставился в телевизор, пытаясь сосредоточиться на какой-то программе, которую там показывали. Ему нужно было научиться контролировать свои эмоции, не позволять им брать верх.
Но мысль о постоянном наблюдении не отпускала его, усиливая чувство уязвимости и отчуждения.
***
Чонин, кажется, уже уснул, его ровное дыхание было едва слышно в тишине комнаты. Сынмин лежал на своей кровати, борясь с лёгким чувством тошноты после отвратительного ужина, на который их загнали спустя два часа в общей комнате. Его желудок болезненно бурлил, а бессонница привычно не давала покоя. Он чувствовал, что его тело было истощено, как морально, так и физически, но мысли не отпускали. Прошло несколько минут или, может быть, часов, когда дверь в комнату неожиданно открылась с ужасным скрипом. Сынмин напрягся, притворившись спящим, но его сердце билось в груди как бешеное, чувствуя скрытую угрозу. Он замер, прислушиваясь к шагам, которые приближались к его кровати. Внезапно он почувствовал прикосновение тяжёлой руки к тонкой полоске открытой кожи на его торсе из-за задравшейся рубашки. Моментально, на инстинктах, он ударил руку незнакомца своей рукой в гипсе. Мужчина зашипел сквозь зубы, отшатываясь от неожиданной боли. Сынмин почувствовал, как по его сломанной руке прошла волна острой боли, заставив его застонать. — Ах ты... — будто прорычал незнакомец, его глаза полыхали злостью. Он резко схватил Сынмина за челюсть, крепко сжимая так, что у Сынмина потемнело в глазах от боли. Он пытался подавить крик, боясь разбудить Чонина, но не смог сдержаться, издав тихое мычание. — Веди себя адекватно, — прорычал он, а затем, отпустив челюсть, начал протирать здоровую руку Сынмина спиртом. Сынмин пытался вырваться, пытаясь снова ударить мужчину, но тот быстро схватил его за горло, сжимая так, что Сынмин начал хрипеть, задыхаясь. Внезапно его взгляд встретился с глазами Чонина. Тот, с лёгким ужасом, наблюдал за ними из другого конца комнаты, его глаза были широко раскрыты. Его неподвижность была пугающей, словно он не знал, что делать, и боялся вмешаться. Сынмин почувствовал, как мужчина вводит в вену иглу. Перед глазами начинало мутнеть от удушения, мир вокруг него расплывался, становился неясным. В этот момент он почувствовал, как воздух с трудом проходит через сжатое горло, его лёгкие отчаянно боролись за каждый глоток воздуха. Вены пульсировали, кровь гудела в ушах. Он изо всех сил пытался высвободиться, но хватка незнакомого работника центра была слишком сильной. Сынмин чувствовал, как теряет контроль над своим телом, как мышцы становятся вялыми, как всё вокруг начинает исчезать в тёмном тумане. Был это эффект удушения или того, что ему вкололи? Мир вокруг Сынмина окончательно погрузился в темноту, оставляя его один на один с хаосом собственных мыслей и чувств. Тонкая грань между реальностью и кошмаром стёрлась, и он почувствовал, как погружается в глубокую бездну, где страхи и воспоминания смешивались в неразличимый калейдоскоп. Во сне он словно оказался в мрачном лабиринте, стены которого были окутаны тьмой. Он бежал по бесконечным коридорам, где каждый шаг казался тяжёлым, словно он двигался по густому болоту. Впереди мерцал свет, и в нём он увидел своих друзей: Феликса, Чанбина и Банчана. Они стояли, глядя на него с выражением разочарования и полной ненависти. — Подождите! — кричал Сынмин, но его голос тонул в пустоте. — Не уходите! Он пытался догнать их, но каждый его шаг приводил к тому, что друзья отдалялись всё дальше. Паника нарастала в его груди, заставляя сердце биться всё быстрее. Ноги подкашивались, и он падал в глубокую пропасть тревоги, теряя чувство реальности. — Сынмин, — голос Феликса был спокоен, почти такой же, как и всегда, но в нём чувствовалось презрение, холодное, как сталь. — Ты был ужасным другом для меня. Ты ужасный человек. Сынмин почувствовал, как его тело сковывает страх, как душа наполняется отчаянием. Слова Феликса звучали, как приговор, неумолимый и беспощадный. Он сделал шаг вперёд, пытаясь приблизиться к Феликсу, но его ноги едва держали его. — Нет... — голос его дрожал, словно тонкая струна, готовая порваться в любой момент. — Нет, я не ужасный! — А как же тот случай? В доме у Чанбина, забыл? — Феликс не отводил от него глаз, в которых горел ледяной огонь. — Заткнись... — слова прозвучали как слабый стон, жалкий и беспомощный. — Почему я должен? В тот вечер в комнате были только мы. Или ты хочешь сказать, что этого не было? Сынмин не мог выдержать этой пытки. Слова Феликса были как ядовитые стрелы, каждое попадание причиняло невыносимую боль. Он чувствовал, как все его внутренние защитные механизмы рушатся под этим натиском. — Этого не было! — крикнул он, чувствуя, как рана на его сердце снова начинает зудеть. — Этого не было! Этого не было! — голос его ломался и срывался, превращаясь в беспорядочный набор звуков. Слова Феликса резали его, как ножи, оставляя за собой кровавые следы. — Ты не просто подвёл меня, ты разрушил всё, что мы построили вместе. Я всё ещё страдаю из-за тебя, и ты ещё осмеливаешься стоять передо мной как будто всё нормально? Как будто этого не было?! Сынмин почувствовал, как его сердце сжимается от боли и отчаяния. Слёзы потоком текли по его щекам, смешиваясь с отчаянием и страхом. Он не мог больше стоять, его ноги подкосились, и он упал на колени перед Феликсом. Взгляд его был замутнён слезами, лицо искажено мукой. — Прости меня, — прошептал он, но его голос был едва слышен, словно умирающий шёпот. — Прости меня, Феликс. Я не хотел. Я... Я не хотел! — его голос перешёл в истерику, он начал биться в рыданиях, а его тело содрогалось, как лист на ветру. Каждое слово давалось с трудом, каждая слеза была наполнена болью и горечью. Феликс смотрел на него сверху вниз, как судья на обвиняемого, его презрение было ощутимо физически, как давящее облако. Сынмин казался маленьким и жалким, словно сломанная игрушка, оставленная в углу. Его мир рушился, и он не знал, как остановить это. Отвращение к себе заполняло его сердце. Воспоминания всплывали в сознании, заставляя корчиться от чувства вины и самобичевания. Друзья отдалялись всё дальше, их фигуры становились всё менее различимыми. — Пожалуйста, не оставляйте меня! — снова и снова кричал он, но в ответ только тишина. — Простите, пожалуйста! Он продолжал кричать и плакать, пытаясь достичь своих друзей, но они только отдалялись. В какой-то момент он осознал, что их больше нет. Они исчезли, оставив его одного в этом тёмном лабиринте. Боль и страх захлестнули его, заставляя забыть обо всём. — Нет, нет, нет... — Сынмин бился в истерике, его тело содрогалось от рыданий. Он чувствовал себя беспомощным и одиноким, потерянным в этом бесконечном кошмаре. — Ты всегда будешь один, Сынмин, — эхом раздался голос Феликса. — Ты никогда не найдёшь покоя. Эти слова были последним ударом. Сынмин упал на землю, его руки безвольно опустились. Он чувствовал, как силы покидают его, оставляя лишь пустоту и отчаяние. Сынмин знал, что тот день будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Перед его глазами стояли образы друзей, смотрящих на него с презрением и ненавистью. И они были правы. Он чувствовал, как мир вокруг исчезает, погружая его в бесконечную пропасть. Сынмин резко проснулся, покрытый холодным потом. Его тело тряслось от страха, он тяжело дышал. Боль в шее напоминала о том, что то, что случилось ночью — ему не приснилось, и ему снова что-то вкололи. Он машинально прижал ладонь к шее, стараясь успокоиться от кошмара. Комната была тихой. Чонин, вероятно, был в душе, потому что со стороны ванной комнаты слышалось как течёт вода и едва слышное пение. Сынмин осознал, что он снова здесь, в реальном мире, но ужас сна продолжал преследовать его. Слова и взгляды из кошмара не отпускали его, напоминая о том, что он пытается скрыть и избавиться. — Это просто сон, — шептал он себе, стараясь успокоиться. — Это просто кошмар. Но слова не могли изгнать страх и боль. Сынмин закрыл глаза, пытаясь изгнать из памяти образы друзей и ту тёмную пропасть, в которую он упал. Он ощущал, как тень тех слов и взглядов продолжает преследовать его, напоминая о его прошлом и о том, от чего он пытался убежать. Всё, что он хотел, это найти способ справиться с этим и не допустить, чтобы эти воспоминания разрушили его снова. В этот момент дверь ванной комнаты открылась, и из неё вышел Чонин. С кончиков его волос стекала вода, лицо оставалось спокойным, как и всегда. — Ты уже встал, — заметил он, обтирая волосы полотенцем. Он посмотрел на Сынмина с лёгким интересом. — Как твоя шея? Сынмин приподнялся на кровати, продолжая массировать свою шею, где остались болезненные следы ночного визита. Казалось, он всё ещё мог чувствовать, как сильная рука сжимала его шею, перекрывая доступ к кислороду. — Кто был тот мужчина? — спросил он, голос всё ещё дрожал от воспоминаний. Чонин лишь на мгновение задержался взглядом на Сынмине, прежде чем продолжить сушить волосы полотенцем. — Сотрудник, — коротко ответил он, словно всё было в порядке. Сынмин замер, пытаясь осмыслить услышанное. Его мысли метались, возвращаясь к ощущениям ночного ужаса. Он чувствовал, что должен узнать больше, понять, что происходит в этом месте. Но Чонин уже отвернулся, погружаясь в свои утренние дела, и казалось, не собирался больше обсуждать этот инцидент. Сынмин вздохнул, ощущая, как его страх и беспомощность снова начинают накатывать волнами. Он знал, что в этом месте ему нужно быть начеку, ведь даже его сосед по комнате, казалось, уже привык к тому, что здесь творится что-то странное и пугающее.***
В школьной столовой обычно царил какой-то хаос: громкие разговоры, какая-то парочка часто выясняла там свои отношения, а кто-то обязательны бросался в них едой. Здесь же всё было до ужаса спокойным, разве что чёрная туча напряжения окутывала собой всё помещение. Перед ними стояли тарелки с овсяной кашей, которая выглядела так, словно её приготовили из промокшей картонной коробки. Каша была скользкой, серо-зелёного цвета и источала неприятный запах. Сынмин почувствовал лёгкую тошноту только от одного вида этой массы. Ему вдруг стало интересно, какой дьявол сегодня готовил. Чонин, казалось, был более привычен к местной еде. Он осторожно приподнёс ложку ко рту, попробовав кашу кончиком языка. Его брови тут же нахмурились, и его лицо искривилось, словно он проглотил что-то ужасное. — Сегодня даже хуже, чем обычно, — пробормотал он с отвращением. Сынмин осторожно поднял ложку с кашей, но не смог заставить себя попробовать. Он поставил ложку обратно и отвёл взгляд от тарелки. К ним присел Хёнджин, его лицо излучало бодрость, что было непривычным контрастом с мрачной атмосферой столовой. — Всем доброе утро, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я договорился, чтобы сегодня Миён посидела с нами за столом. Чонин кивнул, благодарно взглянув на Хёнджина. — Передашь ей спасибо от меня, — попросил он. Сынмин нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Почему было так важно, кто сидит с ними за столом? Хёнджин заметил его недоумение и мягко объяснил: — Просто это странно, когда за одним столом сидят всего три парня и о чём-то шушукаются. Сотрудники могут не так понять. Сынмин задумался над словами Хёнджина. В этом месте казалось, что каждое действие и каждое слово могло быть неправильно истолковано. Он почувствовал, как нарастает раздражение от всей этой обстановки. Тем временем Хёнджин, взяв ложку, тоже попробовал кашу и скривился, но попытался не показать явного отвращения. Чонин тихо посмеялся с него. — Надеюсь, на ужин будет что-то получше, — пробормотал он, отодвигая тарелку. Сынмин сидел, уставившись в свою тарелку, пытаясь сосредоточиться на отвратительной каше. Его взгляд скользнул в дальний угол столовой, где он в одиночестве заметил того самого парня, в которого вчера врезался. Тот сделал глоток холодного чая, потом с недоверием посмотрел на свою тарелку с овсянкой. Он рискнул попробовать ложечку и тут же скривился, поднося салфетку ко рту, чтобы избавиться от ужасного вкуса, боясь это глотать. Сынмин посчитал это смешным и неожиданно улыбнулся. Но радость была недолгой. Он почувствовал, как Чонин пнул его ногу под столом. Сынмин посмотрел на него с непониманием, пытаясь уловить причину такой реакции. — Ты сегодня какой-то рассеянный, — тихо сказал Чонин, продолжая удерживать серьёзное выражение лица. Не понимая, о чём идёт речь, он вдруг заметил переферическим зрением, что за соседним столом расположились сотрудники центра, занятые своим завтраком. Это осознание заставило его почувствовать тревогу. Он понял, что даже здесь каждое движение и каждый взгляд могли быть предметом наблюдения и интерпретации. В этот момент рядом скрипнул стул, и к ним присоединилась девушка. Сынмин подумал, что это, должно быть, Миён. Она села рядом с ним, бросив короткий взгляд на нетронутые тарелки с овсянкой перед ними. — Доброе утро, — сказала она с улыбкой, но её глаза блеснули серьёзностью. — Доброе утро, Миён, — ответил Хёнджин, кивнув. — Спасибо, что присоединилась к нам. Чонин улыбнулся и кивнул, выразив своё одобрение. Сынмин чувствовал себя немного неловко. Он попытался сосредоточиться на разговоре, но его мысли всё ещё блуждали где-то далеко. Он снова взглянул на того парня в углу, который теперь с отвращением отодвигал свою тарелку, и снова ощутил лёгкую улыбку на губах. Но в глубине души он понимал, что за этой улыбкой скрывается тревога и чувство потерянности. Он находился в месте, где всё было чуждо и опасно. Казалось, что его жизнь теперь зависела не только от него самого, но и от окружающих его людей, от их решений и действий. Когда время завтрака, наконец, закончилось, Сынмин, Чонин и Хёнджин вышли из столовой, оставив за собой тарелки с отвратительной кашей, Миён же направилась к тому парню в углу. На выходе Сынмин заметил уже знакомую женщину. В его первую ночь здесь она что-то ему вколола, назвав это снотворным. Женщина схватила его за руку с такой силой, что он испугался и сразу отшатнулся. — Сейчас у тебя встреча с психологом, — сказала она с холодной строгостью и грубо потащила его по коридорам, её пальцы сжимали его руку так сильно, что это было больно. Возможно, останутся синяки. Сынмин чувствовал, как ему в спину непонимающе смотрят Чонин и Хёнджин, но ему было трудно собраться с мыслями. Он просто плёлся за женщиной, спотыкаясь на каждом шагу, как будто его ноги стали ватными. Коридоры казались бесконечными, и каждый поворот только добавлял к его панике новых оборотов. Сынмин слышал, как его собственное дыхание звучит в его ушах, сердце бешено колотилось, и страх, как туман, накрывал его. Он не мог понять, что происходит, и как только пытался представить себе, что будет дальше, в его голове всё смешивалось в хаосе. Женщина не обращала внимания на его неуклюжие попытки замедлить шаги, таща его вперёд с суровой решимостью. Сынмин чувствовал, как страх и непонимание смешиваются в его сознании, создавая ощущение полной беспомощности. Он чувствовал себя обнажённым под взглядом окружающих, как будто их взгляды могли разорвать его на части. Они подошли к железной двери с надписью «Психолог». Женщина остановилась и посмотрела на него, её взгляд был холодным и безжалостным. — Входи, — произнесла она, подтолкнув его вперёд. Сынмин дрожащей рукой открыл тяжёлую дверь и вошёл в кабинет. Он чувствовал, как его тело продолжает трястись, а его разум борется с накатывающей волной паники. Каждое движение казалось мучительным, и страх, сдавливающий его грудь, не отпускал. Внутри кабинета, полный строгих и пустых взглядов, он ощутил себя полностью уязвимым и потерянным. Мягкий свет от лампы на столе едва разгонял тьму в углах комнаты. Сынмин на секунду остановился, чтобы оглядеться, но его внимание сразу привлекло два кресла напротив стола. В одном из них сидел человек, его лицо скрывалось в тени, лишь серебристые очки поблёскивали в приглушенном свете. — Присаживайся, Сынмин, — голос психолога был низким и спокойным, но в нём чувствовалась скрытая угроза. Сынмин медленно подошёл ко второму креслу и сел в него, пытаясь унять дрожь. Ему казалось, что каждое его движение отслеживается с неумолимой точностью. Стены кабинета давили на него, словно готовы были сомкнуться в любой момент, поглотив его навсегда. — Расскажи, что тебя привело сюда, — продолжил психолог, не сводя с него взгляда. Сынмин попытался собрать мысли в кучу, но в голове стоял хаос. Он открыл рот, но слова не шли, как будто невидимая сила сдавила его горло. Часы на стене тикали громко и неумолимо, каждый тик напоминал о том, что время идёт сквозь него, подпитывая его тревожность. — Хорошо, давай тогда я задам тебе несколько вопросов, — предложил мужчина, листая небольшой блокнот в своих руках. Его движения были неспешными, почти гипнотическими, как у хищника, готовящегося к нападению. — В каком возрасте ты начал принимать наркотические вещества? Сынмин сглотнул, чувствуя, как слова застревают у него в горле. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом кресла психолога и его едва уловимым дыханием. — Мне было почти шестнадцать, когда я впервые попробовал травку, — наконец выдавил Сынмин, болезненные воспоминания о том дне всплывали в его голове, как тени из мрака. — Тебе понравилось, и ты решил продолжить? — голос психолога звучал как шелест сухих листьев, шуршащих под ногами в осеннем лесу. Сынмин вспомнил тот момент, как он с друзьями сидел в заброшенном здании, окружённый мраком и запахом сырости вперемешку с кровью. Он просто нашёл самокрутку у своего одноклассника, на котором решил в тот день сорваться. Тогда это казалось ему приключением, способом убежать от реальности, от боли и страха. — Да, мне понравилось, — ответил он, его голос был полон горечи и сожаления. — Это было как освобождение, как будто все мои проблемы исчезли, но это было ложью, иллюзией. Психолог слегка наклонил голову, внимательно слушая. Его глаза, скрытые за блеском очков, изучали Сынмина, проникая в самые глубины его души. — И как долго это продолжалось? — продолжил он, его голос обволакивал, как туман, проникающий в каждую щель. — Всегда с того времени, — Сынмин посмотрел на свои руки, сжимая и разжимая кулак здоровой руки, словно пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Я не мог остановиться, каждый раз мне казалось, что это будет в последний раз, но я всегда возвращался. — Понимаю, это типичная история. Перейдём в другому вопросу? — Сынмин кивнул, готовясь, его глаза потемнели от тревоги. — Какими были отношения твоих родителей? Он сглотнул, вспоминая холодные вечера, когда в доме звучали лишь громкие крики, пропитанные ненавистью. Он почувствовал, как сердце сжимается от старой боли. — Их не было, — его голос дрогнул, и он на мгновение закрыл глаза, как будто заново переживая все те моменты. — Они всегда изменяли друг другу, а после притворялись, что этого не было, — он поднял взгляд, полный горечи и усталости. — Стало проще, когда отец неофициально перестал жить с нами. — Как насчёт друзей? — сердце Сынмина сжалось от собственных воспоминаний о школьных днях. — Они есть у тебя? Как к тебе относились окружающие? — Да, они самые родные люди для меня, — Сынмин улыбнулся, но его глаза оставались серьёзными, воспоминания о дружеских объятиях и тихих ночных беседах согревали его душу. — Окружающие меня не интересовали настолько, чтобы я беспокоился о том, как они ко мне относятся. — Как ты относишься к людям нетрадиционной сексуальной ориентации? — вопрос был задан ровным тоном, но Сынмин почувствовал, как внутри всё напряглось. Он не понял, как этот вопрос может повлиять на его ситуацию. Сынмин слегка нахмурился, стараясь не показывать своего замешательства. — Обычно, — он вздохнул, пытаясь собрать мысли. — Мне всё равно, кто с кем спит, кто кого любит. — Была ли у тебя интимная связь с человеком твоего пола? — вопрос прозвучал неожиданно резко, как удар. — Нет, — ответ был быстрым и решительным, но что-то в его тоне указывало на скрытую неуверенность. — Возникали ли у тебя мысли о близости с мужчиной? — взгляд психолога был проницательным, словно пытался заглянуть в самые глубины его души. — Да, — признание прозвучало тихо, оно само сорвалось с его губ. Сынмин почувствовал, как кровь приливает к щекам и отвёл взгляд. — И что ты чувствовал при этих мыслях? — вопрос был задан мягко, но в нём чувствовалось напряжение. Сынмин попытался скрыть внутреннюю борьбу, но его лицо выдавало больше, чем он хотел. Кажись нормальным, даже если ты ненормальный. — Отвращение... Желание. — Хорошо... Как насчёт девушек? — Я знаю, что многие называли меня бабником, и они были правы, — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла горькой. — Думаю, с вопросами мы закончили. — голос психолога стал более деловитым. — Теперь мне нужно осмотреть твоё тело на наличие увечий, которые могли быть нанесены самим тобой. Сынмин весь напрягся, но кивнул, поднимаясь и чувствуя, как сердце бьётся быстрее, а холодные пальцы медленно расстёгивают пуговицы на его рубашке. С каждой открывающейся пуговицей в комнате словно становилось холоднее, воздух наполнялся напряжением, которое было почти ощутимым на ощупь. Он не подозревал, что одежду придётся снимать полностью, а не просто задирать, и что это будет делать не он сам, а другой мужчина. Каждый раз, когда чужие пальцы касались его кожи, Сынмин вздрагивал, словно от электрического разряда. Когда рубашка, наконец, упала на пол, он почувствовал себя невероятно уязвимым, словно лишённым защиты. Психолог, казалось, не замечал его внутренней борьбы, его ледяной взгляд был сосредоточен только на задачах осмотра. По просьбе психолога, Сынмин медленно повернулся спиной к нему, стараясь не выдать свою нервозность. Его взгляд случайно наткнулся на полку с книгами по психологии. Среди этих книг, как будто насмешка, мигала красная лампочка. Это мелькание притягивало его взгляд, и мысли его закружились, пытаясь понять, что это может значить, но тут же вернулись к текущей ситуации, когда мужчина снова привлёк его внимание своими холодными прикосновениями. — А... там..? — Сынмин спросил неуверенно, голос дрогнул от волнения, глаза его вновь метнулись к нужной полке. Мужчина лишь посмотрел на него непонимающим взглядом через его плечо, словно не замечая его внутренней паники. Своими холодными пальцами он проскользил по его выпирающим рёбрам, спускаясь к тазовым косточкам, каждое прикосновение было словно резкий удар плетью. Сынмин скривился, напрягся всем телом под прикосновениями. Каждый мускул его тела был напряжён до предела, он чувствовал, как кожа становится более чувствительной. Чужие руки вызывали у него отвращение, мысли о возможной видеокамере мгновенно исчезли из его головы, оставив место только для страха и унижения. Тишина в комнате стала ещё тяжелее, как свинцовый купол, нависающий над ним. Каждый звук, каждый вздох казался оглушительным. Психолог, казалось, наслаждался его дискомфортом, его прикосновения становились всё более настойчивыми, как будто он искал не только физические, но и эмоциональные раны. Сынмин пытался дышать ровно, но его дыхание было прерывистым, и он чувствовал, как по телу пробегает дрожь. Внутреннее сопротивление уступало место безысходности. Мужчина продолжал осмотр, и Сынмин чувствовал, как страх и отвращение смешиваются внутри него, создавая невыносимую смесь эмоций. Он хотел кричать, но понимал, что это только усугубит его положение. Когда психолог наконец попросил его повернуться лицом, Сынмин с облегчением сделал это, но чувство уязвимости и унижения не отпускало. Он старался не смотреть на холодные пальцы, которые ещё недавно касались его тела, и не думать о том, что будет дальше. Его разум метался между яростью и страхом, каждое мгновение казалось вечностью. Комната, казалось, сжалась вокруг него, делая его пленником собственных страхов и неуверенностей. — Теперь нужно проверить твои ноги, — психолог смотрел на Сынмина с ледяным спокойствием, его голос звучал ровно и безэмоционально, как будто он говорил о погоде. Сынмин ощутил лёгкий ужас, пробравшийся до самых костей. Его сердце билось так сильно, что казалось, будто его стук слышен в тишине комнаты. Он колебался, но под суровым взглядом психолога не посмел возразить. Внутренний голос кричал ему остановить это, но страх перед этим бездушным человеком сковывал его волю. Руки психолога без церемоний потянулись к его талии, и Сынмин затаил дыхание, чувствуя, как холодные пальцы растёгивают единственную пуговицу на одежде. Он стоял, застывший, каждая секунда превращалась в пытку. Штаны легко скользнули вниз, оставив его в одном нижнем белье и носках, и обнажили его ноги с ещё незажившими ранами от лезвия. Мужчина опустился перед ним на колени, его руки резко схватили Сынмина за бёдра, хватка была железной, болезненной. Сынмин задрожал от неожиданности, чувствуя, как пальцы мужчины врезаются в его кожу, вызывая болезненные ощущения. Психолог внимательно рассматривал раны и уже зажившие шрамы, его пальцы бесцеремонно касались кожи, изучая каждую линию и каждое повреждение. Сынмин стоял, не в силах двигаться, как будто его парализовала невидимая сила. Психолог поднял голову, и их взгляды встретились. Взгляд мужчины был нечитаемым, полный холодного расчёта и безразличия. Этот взгляд словно проникал в самую душу Сынмина, вскрывая все его страхи и слабости. — Это ты сделал себе сам? — его голос был ледяным, без намёка на сочувствие. Он чувствовал себя ужасно. Внутри него бушевал вихрь эмоций — стыд, страх, гнев, отчаяние. Сынмин хотел кричать, сбежать, но не мог сделать ничего. Он был пленником ситуации, заложником своего собственного тела и разума. В комнате стояла гнетущая тишина, лишь тяжёлое дыхание Сынмина и едва слышное шуршание одежды наполняли пространство. Психолог не отрывал взгляда от его ран, словно изучая карту боли. Его пальцы нажимали на особенно болезненные участки, и Сынмин с трудом сдерживал стоны. Взгляд психолога был холодным и беспристрастным, словно он изучал не человека, а подопытный образец. Каждое мгновение растягивалось в бесконечность, и Сынмин чувствовал, как его силы покидают его, оставляя лишь пустоту и бессилие. — Ты слабый человек, — холодно произнёс психолог, наконец отпуская его бёдра и поднимаясь на ноги. — Никакой силы воли. Слова вонзались в душу, как острые иглы. Сынмин чувствовал, как внутри него нарастает волна ненависти, направленной как на себя, так и на этого человека. Но он не мог сделать ничего, кроме как стоять там, обнажённый и униженный, поглощённый бездной своих собственных страданий. Психолог отошёл на шаг, его глаза не сводились с практически полностью обнажённого тела Сынмина. В комнате воцарилась угнетающая тишина, прерываемая лишь еле слышным шуршанием бумаги и приглушённым дыханием. Сынмин стоял, вцепившись в край стола, чтобы хоть как-то сдержать дрожь, которую вызывало его собственное состояние. — У тебя больше нет ран, которые не зажили? — спросил психолог, его голос был беспощаден, как клинок. — Или всё, что нужно, здесь? — указал он на ноги. — Не хочу раздевать тебя полностью. Сынмин не знал, что ответить. Его внутреннее состояние было на грани полного распада. Каждая рана на его теле казалась теперь ещё более болезненной под этим бесконечным, оценивающим взглядом. Ему хотелось отвернуться, но он не мог этого сделать. Психолог снова склонился перед ним, но на этот раз он не касался его тела. Вместо этого он достал из ящика стола небольшую аптечку, которую Сынмин не сразу смог разглядеть. — Ты понимаешь, что мы должны быть предельно точными, — произнёс психолог, безразличие в его голосе подчеркивало серьёзность момента. — Все физические раны должны быть зафиксированы. Если они не будут обработаны должным образом, это может усугубить ситуацию. Сынмин почувствовал, как его страх переходит в настоящую панику. Он пытался спрятать свои эмоции, но не смог избежать их проявления. Он не хотел снова чувствовать неприятные и грубые прикосновения к своему телу. Сынмин сглотнул, стараясь сохранить хотя бы частичное спокойствие, но это было почти невозможно. — Я... я не могу больше, — прошептал он, его голос был полон отчаяния. — Можем мы закончить? Психолог не ответил сразу, только продолжал тщательно осматривать раны на его голых ногах. А затем он смочил ватку спиртом, дотрагиваясь к порезам. Сынмин зашипел от неприятного ощущения. Мужчина двигался медленно, сосредоточенно, каждый его жест был точным и жестоким, как механический процесс. Его пальцы касались кожи с ощущением полного контроля, каждое прикосновение словно проверяло границы боли и терпения. — Ты должен понимать, — наконец произнёс психолог, не отрывая взгляда от своей работы, — что твои раны не просто физические. Это часть более глубокого процесса. Они должны быть полностью оценены и обработаны. Сынмин чувствовал, как его тело напряжено до предела, каждый мускул был на грани спазма. Он не знал, сколько времени прошло, но каждое мгновение казалось вечностью. Он пытался сосредоточиться на чём-то другом, но мысли о собственном страхе перед этим человеком были слишком подавляющими. Психолог закончил обрабатывать порезы и, наконец, отстранился. Его лицо оставалось неподвижным, как маска, и выражение лица не изменилось. — Всё, — сказал он, почти с чувством удовлетворения. — Теперь ты можешь одеться и вернуться в комнату. Сынмин был готов прыгнуть в свою одежду, но чувство горечи и унижения от того, что он только что пережил, было невыносимым. Он быстро натянул штаны и рубашку, стараясь не смотреть в глаза психологу. Слёзы подступили к его глазам, но он сжал челюсти, чтобы не выдать свою слабость. — Я надеюсь, что больше мы не увидимся, — психолог кивнул ему в ответ, его губы искривились в усмешке, но во взгляде оставалось то же холодное безразличие. Сынмин быстро покинул кабинет, и, оказавшись в коридоре, почувствовал, как его тело начинает трястись от накопившегося стресса. Он пытался вернуть контроль над собой, но воспоминания о жестоком осмотре и бесчеловечном поведении психолога преследовали его на каждом шагу. Он почувствовал, как адреналин и страх смешиваются в его теле, создавая жгучее ощущение подавленности и облегчения одновременно. Коридор был пуст, тишина в нём звучала угрожающе, напоминая о том, что он остался один со своими мыслями и эмоциями. Он двигался неосознанно, будто ища выход из этого душного здания, зная, что он отсюда не выйдет. Он схватился за стену, пытаясь вернуть контроль над своим дыханием. Обострившееся чувство тревоги заполнило его сознание, и мысли о том, что он только что пережил, не давали ему покоя. Сынмин хотел почувствовать, как холодный воздух резко ударит его по лицу, пробуждая его от кошмара. Он хотел сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Хотел просто свернуться под одеялом в своей комнате, в доме его мамы. В голове снова и снова мелькали образы психолога, его бездушного взгляда и холодные прикосновения. Он не мог избавиться от ощущения, что его личные границы были грубо нарушены, а его боль и страх не были признаны. — Ты справился, — прошептал он себе, стараясь найти хоть какое-то утешение в своих словах. — Это закончено. Он не знал, как много времени он здесь провёл, ощущение времени потеряло своё значение в тот же момент, когда он ощутил первое прикосновение к своему телу. Каждый звук, каждый мимолётный взгляд напоминал о том, что он всё ещё находится в этом мире, полном испытаний и боли. Каждый шаг к комнате был как шаг через непроходимое болото. Его мысли продолжали метаться между ощущением глубокого унижения и растущей яростью. Он знал, что этот день оставит глубокие следы на его душе, и вопрос о том, как он будет с этим справляться, висел в воздухе, как неотвратимый приговор. Внезапно, среди этой тишины, его сознание вспомнило о мигающей красной лампочке на полке с книгами. Этот мигающий свет, который привлёк его внимание в один из самых напряжённых моментов, теперь снова всплыл в его памяти, и с этим вспоминанием он почувствовал, как в груди резко останавливается дыхание. Ощущение шока пробежало по его телу. Сынмин осознал, что, возможно, его обнажённое тело могло быть записано на скрытую камеру, спрятанную между книгами. Мысль о том, что он мог быть тайно снят в таком уязвимом состоянии, глубоко потрясла его. Эта идея будто разрывала его на части, отнимая последние остатки душевного покоя. Он почувствовал, как слёзы начинают щипать его глаза. Каждое воспоминание о том, как его тело было выставлено на показ, как его самые сокровенные страхи и слабости стали объектом изучения, приносило боль. Несмотря на это, он не мог позволить себе расплакаться. Слёзы не были бы уместны в этом моменте, когда он пытался сохранить хоть какое-то чувство контроля и достоинства. Сынмин сжал челюсти, чтобы не выпустить ни единого всхлипа. Он пытался сосредоточиться на том, что должен сделать, чтобы защитить себя в этом месте. Не подчиняешься — тебя душат и вводят в вену неизвестный препарат, который лишает сознания. Подчиняешься — тебя трогают и раздевают, снимая процесс на камеру. Стоя в тишине, он чувствовал, как его тело дрожит от гнева и страха. Ему нужно было решить, как бороться с будущими нарушениями его личных границ и как восстановить своё чувство безопасности и контроля. Было ли это его расплатой за прошлое?
