Просьба сердца

      У Фёдора Леонидовича наша общность вызвала недоумение. Странно, что они так быстро помирились (не подстава ли), думал он, изучая листок с женской головой, которую любезно предоставил Костя. Светясь, будто новогодняя гирлянда, он увлечённо объяснял Нине с Лёвкой, откуда брал силы. Нина настойчиво просила научить её рисовать и пообещала, что не будет дерзить, если что-то не сложится.       — Ваше решение я одобряю. На вид — нежно и гармонично. Уверены?       — Сдюжим, — сказал Антон.       — Сдюжим, — повторил я неуверенным тоном.       Фёдор Леонидович хмыкнул собственным мыслям и, предоставив рабочее место, где было просторнее всего, отошёл, чтобы побеседовать с ребятами. Лицо Кости за считанные секунды приобрело серьёзное выражение. Он целиком и полностью погрузился в задание.       Параллельно мы делали осторожные шаги. Основание, шея и форма головы — вот, что надо было вылепить в первую очередь. Антон работал с левой частью, а я с правой. На глине выделялись следы от пальцев, которые скоро загрязнились.       И всё бы ничего, да только мне было неловко. Когда наши руки сталкивались, я до боли закусывал щёку и резко отводил взгляд. Иной раз замедлялся, стесняясь проявить инициативу и чётко и ясно выразить мнение. Честолюбие угасло, словно спичка. Упорство как ветром сдуло. Я объяснял это тем, что Антон как никто другой знал мою тайну. Строгую семейную тайну. Именно поэтому я не был готов двигаться дальше. То же самое, наверное, ощущают влюблённые, которым доложили, что за ними подглядели в замочную скважину. И хотя они ни в чём не виноваты, их всё равно терзает стыд. Для чего, в конце-то концов, существует личная жизнь! Неужто для того, чтобы тревожиться, что любому прохожему с нездоровым любопытством подвластно её разрушить?       — Гляди в оба. Откромсал нужный кусок, — сказал Антон.       — И то верно.       — Упадёт! Сёма! — прикрикнул он сердито. — Будешь отвлекаться, я тебя этой деревяшкой…       — Давай, не томи.       — Огрею, чтобы не ворон считал, а делом занимался.       — Забыл, что ты у нас мастер!       — Снова за старое? — спросил Костя. — Они либо подерутся, либо…       — Подружатся, — закончила Нина, настроенная на весьма позитивный лад.       — Я хотел сказать другое, но твой вариант тоже ничего.       — Просвети, — продолжил я, отложив глину. — А то мне опыта не достаёт!       — Назови воспоминание.       — Что? Не буду!       — Назови, — потребовал Антон.       — Нет!       — Тогда я назову. Москва. Мы приехали к тётке по отцовской линии, бродили по магазинам с одеждой. Так как я был маленьким, то сильно капризничал и нечаянно порвал платье, за которое зацепился. Но когда с манекена слетел парик, мы с братом дружно захохотали. Лысым он понравился мне гораздо больше.       — Какая она, Москва?       — Симпатичная.       — А люди?       — Не заговаривай зубы, гони воспоминание.       — Ладно, это… колесо, — обратился я к прошлому и сам не заметил, как продолжил мять глину. — Здоровое колесо!       — От машины?       — Причём тут машина? Колесо обозрения.       — Что же в нём такого необычного?       — Мама покупала сахарную вату, зелёную или белую. Кататься с ней, кстати, разрешали, хотя случалось, что мороженое падало на отдыхающих. В общем, мы брали сладкое и торопились на аттракционы. Летом в парке было не продохнуть. Дети страсть как хотели попасть на парашютную вышку. А на колесе просто было хорошо. Ешь себе вату, следишь за облаками. Раньше мне почему-то казалось, что они стоят на месте.       — Да ну, — бросил Антон. — Заурядность.       — У тебя тоже простое воспоминание. Или, может, боишься?       — Чего? — с наигранной беспечностью спросил Антон.       — Высоты.       — Ерунда!       — Тогда скатаемся после кружка.       — Скатаемся. И ты убедишься, что высота для меня не помеха.

***

      — Один — ещё куда ни шло, но два! Мы так не договаривались! — воскликнул Антон.       — А что, какие-то проблемы?       — Сегодня важная дата. День долгожителей!       — Успеешь отпраздновать, ещё не вечер.       — Если не разобьюсь, — промолвил он тихо.       До тех пор, пока мы были на земле, меня ужасно смешил страх Антона. Но как только стали подниматься, веселье моментально испарилось. Зажмуренный Антон крепко ухватился за поручень. Он тяжело дышал и почти не шевелился. Беспокоился, что кабина перевернётся?       — Открой.       — Спокойнее с закрытыми.       — В школе и то опаснее.       — Чем? Оценками?       — Хотя бы.       — Не проси! Я не могу!       — А если взять за руку?       Он насторожился. Глаза под веками забегали туда-сюда. Антон оценивал ситуацию. Не дать страху завладеть хрупким телом или оставить как есть, вот в чём вопрос.       — Зачем?       — Когда мы переходили светофор, мама обещала, что если я буду держать её руку, то всё будет хорошо.       — Действенный способ, конечно, но это не дорога! — простонал Антон.       — Зато красиво. Ну же, полюбуйся! Вид — закачаешься! Такой только раз бывает.       — Нет!       Я не дождался, когда он согласится и аккуратно положил ладонь поверх его, ледяной, чуть влажной. Мы были на самом верху. По небу разливались краски, от нежно-голубой до сказочно-лиловой. Между облаками, ритмично хлопая крыльями, порхали голуби. Девочка в соседней кабине указала на вереницу, которая выстроилась у воздушной карусели, а потом ткнула ногтем в высь, глубокую и необъятную, как вселенная.       — Скоро спустимся? — спросил Антон.       Здорово всё-таки, что он оказался не равнодушным человеком, а настоящим, трогательным, умеющим ужасаться. Я бы ни за что не поверил, если бы мне сообщили, что Антон дрожит на высоте, как всполошённый кролик.       — Точно не посмотришь? А на меня?       — Успею насмотреться, — пробормотал Антон и, сообразив, что сказал, густо покраснел.       — Когда? — протянул я с неописуемым удовольствием.       — На кружке.       — А ещё?       — На уроках. И то, самых нудных, типа физики с химией.       — Маловато. Думал, мы сочетаемся! Эх, Тоша-Тоша, подводишь своего ученика!       Широко распахнув глаза, Антон хрустнул костяшками пальцев. Ноздри его раздувались, а грудь ходила ходуном.       — Перестань мучить… — растерянный, он замолк на полуслове, когда увидел кружащихся птиц.       — Оп! Как тебе?       Подавив нервный смешок, Антон ещё сильнее сжал мою руку. Было больно, но ни капельки не обидно, потому что шум деревьев и свист ветра вызывали ностальгию по светлым дням. О таких пишут книги и снимают фильмы, но лишь немногим удаётся показать истинную суть тоски, когда слёзы застывают в горле, а печаль рождает неуверенность. Когда там забрезжит рассвет? Когда, наконец, рассеется туман?       — Подташнивает, — произнёс он, уставившись на мой лоб.       — Вдох-выдох, повторяй за мной.       Сделав так, как я просил, Антон скосил взгляд на асфальт. Осторожно, робко, как провинившийся хорошист. На тонкой шее дёрнулся кадык.       — Закачаешься, — ответил Антон уже более сдержанным голосом. — Не отпускай.       — Должен будешь.       — В каком смысле?       — Если я растеряюсь, когда будем лепить… не ругай… когда кричат, я путаюсь… тем более с тобой…       — Надо было сразу объяснить, — сказал он. — Что ж, ничего не попишешь.       Колесо остановилось, но Антон так и не отстранился. Мне пришлось разжать ладонь, чтобы покинуть кабину. Я купил вату, и мы вновь заняли очередь. Правда, теперь Антон не клялся, что хочет успеть на какой бы то ни было праздник.       — Змея ползёт, — проговорил я на приличной высоте.       — Где?       — Да вон же, прямо за ангелом!       — А, по-моему, ты ошибаешься. Это лисий хвост, — прожевав, ответил Антон.       — Отрубленный? Гадость!       — Спроси небесную канцелярию, за что лису обидели.       — Может, и спрошу когда-нибудь.       Сжав запястье, Антон продолжил лакомиться сахарной ватой.