Is it our world?

He lives in darkness, there is no progress, He knows the demons, the lie within him, He has no vision, he has no sight, He hates perfection, it wasn`t right! Who cares anymore, who`s there anymore? (I question everything!) Five Finger Death Punch

Ночь будто не существовала, когда Феликс открывает глаза от какого-то пронзительного бьющегося в голове звонка, веки все ещё кажутся такими же, как вечером: преодолимо тяжёлыми. Ли откидывается обратно на подушки, но проигнорировать существующий в этом заведении режим ему не дают. — Господин, вам необходимо проследовать на завтрак, а после принять лекарства — парень даже на лице говорящей сосредоточиться не может. Расплывчатое светлое пятно с чёрными волосами и в белом халате. Поднимается, следует за общим потоком пациентов в белой больничной одежде по таким же белым коридорам. В такой же теперь и он сам. Его собственную одежду куда-то забрали, как и все личные вещи. Только замок, как он надеялся, удалось сохранить. Вчера, когда Феликс мог ещё хоть немного думать наперёд, сообразил пихнуть тот под стоящую у стены крановую тумбочку, ведь на вопрос: — Могу я оставить при себе какие-то из своих вещей? Он получил однозначное «Нет». Замок нельзя было потерять. Ни за что. Теперь сквозь путающиеся мысли он пытался придумать, как попасть в комнату, название которой затвердил себе — «Фильтр». Завтрак был отвратительным: абсолютно пресная овсянка, застывшая неприглядными комьями, не хотела отклеиваться не даже от белой тарелки, от ложки Ли отдирал её зубами. Спустя два снаружи затвердевших, а внутри склизких куска, он почувствовал подступающую к горлу тошноту, поспешно запихал в себя кусок хлеба с маслом — кажется его нигде испортить окончательно не могут — чтобы заглушить и, сквозь отказывающиеся подниматься даже усилием воли веки, пытался осмотреться. Пациенты сидели небольшими группками, некоторые о чем-то переговаривались, но большинство клевало, подобно ему, носом. — Ну давай, съешь ещё кусочек! — светловолосый парень пихал девушке с тем же цветом волос, сидящей рядом, свой кусок хлеба с маслом. — я не очень их люблю, кашей наелся. Мышцы Ли дрогнули, пытаясь растянуть лицо в подобие улыбки, но так и не справились. Симпатия выглядела абсолютно не прикрытой, ибо отказываться от единственной нормальной еды в таком месте — сущее самоубийство или мазохизм. На несколько мгновений, а может и минут, Феликс прикрыл глаза, а потом передвинул взгляд вправо от парочки. За столом сидел какой-то старик, размазывая то ли остатки каши, то ли собственные сопли по столу — Ли передернуло. Дальше — он едва мог удерживать глаза открытыми, понимая, что единственное, о чем сейчас мечтает — это лечь и уснуть — за столом сидел черноволосый парень, различие в возрасте с ним не более нескольких лет, с редкой чёрной щетиной, а лицо выражает полнейшее страдание. Каша тоже не доедена. Прозвучал еще один звонок, и голос толстой женщины в белом халате и платке, что все это время сидела в одном из углов, наблюдая, сообщил, что завтрак закончен и пациенты должны пройти в свои комнаты, где получат лекарства, а после у них будет свободное время. Медсестре, той же девушке что с утра сообщила Ли о части местных распорядков, пришлось снова разбудить его, потому что, едва присев на кровать, парень уснул. — Откройте рот, господин — вроде бы ласково попросила она, когда Феликс взял из протянутой коробочки таблетку и послушно запил её водой. — Зачем? — Ли искренне удивлён. — Я проверю, проглотили ли вы таблетку. — Но вы же… — Откройте рот. Феликс послушался, чувствуя себя абсолютно униженным, передвигал язык из стороны в сторону, как его просили, и после, зажмурившись, позволил пальцу в перчатке ощупать пространство между дёснами щеками. После женщина ушла, и Феликс бы заплакал, упав на подушки, но тут же уснул, лишь пару раз всхлипнув. Проснулся только к обеду, вернее, его растолкали. Идти совершенно не хотелось, в супе плавали большие нерастопленные куски животного жира, а картошка была нарезана неровными квадратами и на вкус сыроватая. Пара ложек бульона отправились в рот насильно, как лекарство (хотя по вкусу были куда хуже), и Феликс бессильно упал головой на руки. Всё ещё жутко хотелось спать, но, добравшись до кровати, стало понятно, что сон уже не идёт, мозг отключался на пару мгновений, а потом вновь возвращал парня в муку. Все тело жутко ломило. С час он ворочался из стороны в сторону, но удобной позы подобрать было просто не возможно. Превозмогая непроходящую усталость, Ли поднялся с кровати и поплелся к двери. На ручку нажал неуверенно, как будто совершал этим преступление или не знал, сможет ли вообще выйти. Дверь открылась. Коридоры казались однотипно белыми, с одинаковым количеством запертых дверей, так что уже через несколько поворотов Феликс почувствовал, что потерялся. Но паники не было, для неё он слишком устал, промелькнула только тоскливая мысль, что Хенджин прекрасно бы разбавил обстановку, родив эстетику на месте полной безвкусицы. Попытался наугад вернуться к началу и только с третьего раза дошёл до двери своей палаты — номер 217. Присел, сосредотачиваясь: если цель в том, чтобы узнать, где находится «Фильтр», то необходимо двигаться в разные стороны от комнаты поочередно, пока не найдётся нужное направление. Вчера он был слишком взволнован, разочарован собой, напуган и то, как его вели, показалось целым лабиринтом. Пациентов и персонал парень невольно обходил по дуге. Да и различал только по «забитому» — сгорбившемуся, и его самого по дуге обходившему, или «властному» силуэту. Глаза слипались, и перед ними все плыло. Было смутное ощущение, что нужно спуститься куда-то вниз. Так ведь обычно учреждения организуют? На первом этаже важные помещения, а наверху палаты? С ужасом Феликс понял, что совершенно не помнит этот день, как и куда шёл на завтрак, как был на обеде: все смешалось в одно отвратительное месиво из обрывков. Стоило ему только подойти к белой двери, из-за стекла которой, проложенного внутри мелкой железной сеткой, виднелась лестничная площадка, как услышал позади голос: — Молодой человек, вы куда направляетесь? — А эээ… — Ли обернулся, фокусируя взгляд на полной женщине в белом халате, и потёр глаза — я хотел есть. — Ужин только через пол часа, о нем сигнал оповестит, а пока тебе туда нельзя. — Почему? Женщина оглядела его с улыбкой: — Потому что туда можно только персоналу. А пациентам не позволено покидать этаж, за исключением плановых мероприятий: приёмов пищи, душа, посещений врача и прогулок. Ли кивнул и побрел в обратную сторону, но спустя пару шагов остановился и снова обернулся к женщине: — А как же туалет? — Что туалет? — не поняла она — он по коридору прямо, а потом налево… Феликс кивнул, уже отворачиваясь, но его снова окликнули: — Слушай, парень, в ты в палате случаем не наделал? К горлу отвращением подступила тошнота, но он лишь покачал головой. Туалет ещё издалека даже непримечательной среди прочего интерьера белой дверью вызывал неприятные ожидания. Она выглядела небезопасно, и чего-то в ней не хватало. Ручки. На её месте была дыра. Пока Феликс стоял, неуверенно оглядываясь по сторонам, с другого конца коридора подошёл незнакомый парень. Бросил на Ли быстрый взгляд и зашёл в дверь, кажется, для него тут все было привычно. Подумав немного, Феликс решил зайти следом. Внутри ощущался пусть и не сильный, но достаточно явный запах мочи. Раковины были практически чистыми, и рядом даже висели бумажные полотенца, но на этом прелести заканчивались. Зеркал не было, как и во всех помещениях здания, где могли находиться пациенты. Ли был разочарован и одновременно обрадован тем, что не мог увидеть сейчас собственные глаза - смотреть слишком невыносимо, но их блеклый зеленый цвет он чувствовал отголоском Хенджина, который у него никогда не смогут отобрать. Когда Феликс повернулся, то наткнулся взглядом на того самого парня, что присел справить нужду. Ни на одной из кабинок не было дверей. — О боже… прости, прости пожалуйста! Я не хотел, я не знал… — по ушам и шее расползался жар неловкости. Сзади послышалось хмыканье, а затем сливающаяся вода. Парень подошёл к раковине: — Так что это ты, получается, тут впервые? — Угу. — Заметно — хмыкает, снова намыливая руки, смывает водой, вытирает, а только после, уже идя к выходу, бросает. — Привыкай, чувак, тут всегда так, только чудом тебя тут никто не увидит пару раз за день ссущим или дрочащим в душе. «Так это что, там двери тоже не закрываются?». Следующие дни бежали однотипно, и Ли практически сразу сбился со счета. И с каждым из них парень все больше жалел, что оказался здесь. Своим же решением. Своим недоверием к тому, кого любил. Один раз сходил в тот самый душ и постоял под струями, постоянно самопроизвольно меняющими температуру, без особого энтузиазма; было немного неловко, что на него, голого, пялились, не скрывая, такие же незнакомцы, но под действием препаратов — терпимо. Несколько раз сталкивался в коридорах и во время приёмов пищи с Лисой и Беном. Как он выяснил случайно, эти имена принадлежали светловолосой парочке, которую он заметил в первый день. Бен был энтузиастом и постоянно пытался одолжить у других пациентов нормальные куски для Лисы, ради которой, как он признался шёпотом, после того как Ли, мучаясь тошнотой, пожертвовал ему бутерброд с сыром, он и ложился сюда уже третий раз. Доверия к его словам не было, но не все ли равно? Пару раз попробовал пробраться в «Фильтр», замеченный, как он и предполагал, в коридоре первого этажа, во время очередного похода в столовую. Попытка отделиться от общего потока закончилась тем, что его тут же окликнула одна из двух сопровождавших пациентов женщин. А та, что дежурила в коридоре, смотрела на Ли подозрительно вплоть до следующего дня. Если изначально у Феликса еще возникали сомнения в глубоком чувстве сожаления о том, что он сам пришел сюда и сам себя здесь заточил — может, пока он не понимает, и для него так будет лучше? Ему помогут, и жизнь вернётся в привычное русло? — то теперь был уверен, что это место может хоть чем-то помочь только совсем отчаявшимся, потерявшим критику, адекватность, возможность обслужить себя. Он же, может, здесь только сопротивляться, но все равно медленно и верно двигаясь к их состоянию — к тому, каким его тут все и видят. Каждый второй день после завтрака его прикроватную тумбочку осматривали, шарили под матрасом, в пододеяльнике, наволочке, продолжали проверять рот и ощупывать десна после приёма лекарств. Сонливость не проходила и, даже идиоту бы стало уже понятно, что это как-то связано с получаемыми препаратами. Тело продолжало ломить. Несколько раз утром он попытался поинтересоваться об этом у медсестры, которая всегда заходила к нему: — Простите, в последние дни мне очень сонно, тошнит, и к вечеру я уже практически не помню… — он замолчал, поняв по выражению лица, что слушали его не больше, чем радио на фоне — это не может быть связано с таблетками? — Молодой человек, врачи знают свою работу и выполняют её качественно, скоро вам станет лучше. Но лучше не становилось, а повторные вопросы привели лишь к раздражению. — Вы все равно не разбираетесь в препаратах, и знать этого вам не положено. Другая, полная тётушка, которая наблюдала за ними в столовой, однажды спросила Ли, отчего он практически не ест ничего. Тогда парень предпринял ещё одну попытку пожаловаться, узнать о препаратах и изменить курс лечения. Ему, улыбнувшись как ребёнку, пообещали поговорить с врачом, а после день за днём продолжали кормить такими же невкусными завтраками, как были на тарелках. В какой-то момент Феликс понял, что ему даже не собирались помогать, и с болезненной усмешкой наблюдал за другими несчастными, что тоже пытались подойти и заручиться помощью женщины. «Как мне поговорить с врачом?», «Мне уже лучше, когда меня выпишут?». На эти и другие схожие вопросы, контекст которых заключался в том, что хотя бы что-то из жизни Феликс вновь пытался взять в свои руки, сопровождался флегматичным пожатием плечами и безразличным «Не знаю» без попыток задуматься на лице или ответами более позитивными, но звучавшими на автомате столь же заученно. Подобным Феликсу, но более настойчивым, повышающим голос в своих попытках пациентам, уставшие медработники грозили Галоперидолом с Аминазином и смирительными рубашками. Доктора, который в первый день его принял, Ли больше не видел. Этот мужчина был у всех на слуху, и все отзывались о нем, как о добром и хорошем, как о том, кто спасет их, но при этом он был эфемерным, как бог, до которого никак не добраться, не передать нужные просьбы и слова. Некоторые, отчаявшись за месяцы, или попросту будучи склонны, даже начинали его ненавидеть, рассказывая, что главврач тиран и специально мучает здесь нормальных людей, получая таким образом удовольствие. От каждого пренебрежительного, что на малого неразумного ребёнка, взгляда, от каждой фразы, что сквозила: «Ты не в себе, и нам лучше знать, что лучше для тебя», в мозг парня бурились мысли о собственной беспомощности и несостоятельности, о том, что Хенджин не реальный, что он воплощает нездоровые суицидальные наклонности, наложенные на подростковое бунтарство. Примерно эта формулировка была написана в одной из бумажек, в которую Ли подглядел. Да что уж Хенджин - (его) знакомый незнакомец, в которого Ли влюбился с первого взгляда; весь мир, оставшийся за белыми стенами, халатами, кроватями и простынями, кажется нереальным. После обеда в четверг (Ликсу сказали, что это четверг, а ещё то, что это теперь еженедельная процедура) парень отправился в кабинет психолога. Мужчина средних лет, кажется, был тут единственным человеком, который смотрел на парня с чуть большим интересом, чем на прикроватную тумбочку. — Присаживайтесь, пожалуйста, в это кресло. Однако разговор уже с первых минут показался неприятным, заставляя желать очутиться как можно дальше от этого кабинета. — Господин Ли, расскажите, пожалуйста, какие у вас отношения с отцом? — Да нормальные… — парень пожимает плечами, — он мне помогал всегда, заботился, учил радоваться жизни. Доктор что-то записал в своём блокноте. — А с матерью? — Да тоже нормальные — Ли потряс головой, его снова накрывало сном. — Вы когда-нибудь были влюблены? Перед глазами сразу возник образ Хенджина, а сердце, казавшееся замедленным, почти безжизненным, встрепенулось. — Да нет, мимолетные симпатии, возможно, но не более. — повёл плечами. Врач снова что-то записывает, кивает. — Расскажите, пожалуйста, подробнее о том незнакомце, что стал встречаться вам в городе? — Ну… — Ли совершенно не хотелось говорить о драгоценном там, где это обесценят и сочтут лишь нелепым бредом — высокий парень с красными волосами. — Вам нравится этот цвет? — Нормальный… — пожал плечами— ну, ему идёт. — Что вы ещё о нем знаете? — Ничего особого, мы виделись всего несколько раз. — Вы не разговаривали? — Практически. — И все же, каким он показался вам? Ли задумался. И правда, какой для него Хенджин? — Он… он… сильный, великолепный, как произведение искусства… Уверенный в себе, грациозный, красивый, независимый… и будто все знает. Врач почти улыбнулся чему-то. — Вы бы хотели стать похожим на него? — Отчасти. — Отчасти? «Чтобы быть достойным находиться рядом с ним не по ошибке и подобно чуду, а более… более законно?» — К нему хочется тянуться, стать лучше, чем мог бы… а ещё я для него был особенным. — Ли и сам впервые с удивлением задумался об этом. — Значит, в действительности в этом ваша потребность? Ручка пляшет по бумаге. Строчка, ещё одна и ещё. — Ну, все бы хотели достичь чего-то, жить лучше, чем живут — он снова пожал плечами. — Вам нравится ваша учёба? Ли кивает. Дальше его расспрашивают об успехах, рисует ли он уже на заказ, о литературе и медиа, которые ему нравятся, и героях, которые вдохновляют. Под конец задают задание: до следующего четверга подумать о той жизни, которую он бы хотел иметь в будущем, только честно, не приуменьшая, и как он может её достичь. Выходя из кабинета, Феликс удивляется, что он к концу так разговорился, хотя вообще молчать планировал и отвечать так, чтоб отстали только, а психолог делает пометки, свидетельствующие о лёгкой шизофренической мании величия и благоприятном прогнозе, ведь в большинстве своём критика сохранна. Жаль, что у него в этом учреждении влияния не больше, чем у обычного санитара. Ли даже честно пытается подумать об этом разговоре, когда лежит на постели в одиночестве, а уснуть уже вновь невозможно. Но те выводы, к которым неизменно с разных заходов подталкивает его мозг, парню совсем не нравятся. Нет, нет и ещё раз нет. Хенджин абсолютно точно и совершенно настоящий — он занимает много места в мыслях, но не состоит из них. Он воплощает многие желания Ли, но больше чем они. Нужно поскорее выбираться из этого отвратительного места. На следующий день позвонили родители. Голоса звучали как-то непривычно мягко, более ласково, чем обычно. Они расспросили Феликса, как тот себя чувствует, хорошо ли о нем заботятся, и у того язык не повернулся, оборачиваясь на людей в белых халатах, озвучить, как ему здесь плохо. Отец извинился, что они так медлили со звонком, а мать добавила, что так рекомендовали врачи. Ли попытался убедить их, что с ним уже все в порядке, он просто перегрузился на учёбе и слишком увлёкся одной из своих фантазий — на другом конце трубки образовалась звеневшая пол минуты тишина, а после отец сказал, что Феликсу придётся пробыть тут ещё, как минимум, две недели. Попытался ободрить — они с матерью навестят его уже в будущий вторник. После оба голоса поспешно начали прощаться. Феликс успел лишь вставить вопрос: — Знают ли о произошедшем мои друзья? — Да… они волнуются о тебе, передавали пожелания скорейшего выздоровления и заглянут к нам в гости, как только мы заберём тебя домой. Так что, поправляйся скорее — в голосе матери слышна подбадривающая улыбка. Парню было безумно обидно, что родители тоже даже не попытались прислушаться к нему. Теперь и для них он стал пустышкой со словами, которые ничего не стоят? «Нужно убираться из этого места. Добыть замок и сбежать. И раньше, чем наступит вторник». — это было все, о чем он думал по окончании разговора. На завтрак была рисовая каша, твёрдая и безвкусная, но Ли зажевал её, погруженный в собственные мысли. Жизнь здесь уже на второй день казалась бесконечной, теряющее-однотипной. Что уж говорить о ней спустя неделю? Сонливость и бесконечная скука, по сравнению с которой любой бред, не то что парень с красными волосами на высокой крыше, начинал казаться реальным и очень привлекательным. Глоток за глотком уходил чай, в который сахара сегодня намешали от души. — Ты будешь хлеб с маслом? — к нему вновь подсел Бен. Ли встряхнул головой, фокусируя взгляд, и его как током прошибло: «Вот! Вот он мой шанс!». — А что? — щуриться прикидываясь, что не понимает. — Отдай, мне для Лисы. — парень уже требовательно руку тянет. — Э нееет, погодии, — двумя руками прикрывает свое сокровище — вы мне должны кое в чем помочь… — добавляя поспешно — и тогда сможете забрать то вкусное, что окажется на обеде и ужине из моей доли. Парень молчит, думает, но предложение откровенно заманчивое. Наконец кивает: — Что тебе нужно? — Мне нужно попасть в «Фильтр», забрать одну свою вещь. — Чувак, те вещи, которые с нас сняли, давно уже не там. — Эта точно там. Мне нужна всего минута, но одному точно не справиться. — Ладно, как знаешь, — Бен пожимает плечами. — встретимся после завтрака, когда план обсудим, а реализуем когда пойдём на обед. — парень поднимается и, забрав кусок хлеба, возвращается к их с Лисой столу. В сущности, план состоял в том, что Феликсу требовалось быть незаметным. Не нарочито незаметным, а максимально обычным. Остальное сделают двое голубков, которые сейчас хихикали, прижимаясь друг к другу, и держались за руки. Ли снова подумал о красноволосом парне, и внутри что-то сжалось. До обеда Феликс немного нервничал и не покидал комнату. Обыск уже провели сегодня, и если сейчас он заполучит замок, то потом спрячет его под матрас, а вечером сбежит. Ух. Даже мурашки по коже только от одной мысли. До оповещающего сигнала всего пятнадцать минут. Ли садится, скрестив ноги и прислонившись к стене, пытается успокоить себя, выдыхая раз за разом постепенно, будто напротив свеча, которую ни в коем случае задуть нельзя, а с другой от нее стороны, ему сами собой зелёные глаза смеются. Так и напрашивается: «Огонёк надежды». Об этом упражнении тоже, к слову, рассказал ему психолог, только обозвал как-то по другому. Звенящий треск разрывает тишину, а затем белый коридор, в которой тут же выскакивает Феликс, наполняется множеством поспешных неровных шаркающих шагов. Ли идёт в конце, как и договаривались, Бен с Лисой тоже отстают. Девушка подмигивает ему, на секунду замедляя шаг, а после падает с каким-то страшным криком и искаженным страданием лицом, ровно в тот момент, когда нужная дверь остаётся слегка позади. Руки стиснуты вокруг горла: — Голова кружится… не могу… не могу дышать — хрипит она и «теряет сознание», как только к ней подбегают оба санитара. В этот момент в игру вступает Бен, до того как в шоке замеревший. — О, боже… я, я знал! Говорил, что ей нужно лучше поесть за завтраком… она так слаба… Ебать вот я дурак, что же теперь будет… — санитарка, сидевшая на стуле в дальнем конце коридора, спешит к ним, а возбужденные и взволнованные пациенты пытаются разбежаться в разные стороны. Светопредставление Феликс не досматривает, ныряет под шумок в нужную комнату и сразу бросается коленями на пол перед раковинной тумбочкой. — Вот! Наконец!!! Вот он!!! — возгласы тихим шёпотом. В мгновение Ли прижимает замок к груди, а через секунду восторга впервые задумывается как понесёт его до своей комнаты. Самым логичным вариантом выходит нижнее белье, поскольку карманы на больничной одежде сочли излишними. Холодно, неприятно, страшно, что упадёт. Феликс высовывает нос в дверь. Коридор кажется опустевшим, последние возгласы отдаляются за углом. Он несётся к лестнице; взбежав, боязливо выглядывает на следующий этаж. Тоже никого. Фух. Его комната недалеко, и теперь он точно успеет. На первом этаже он все же сталкивается с одной из медсестр, успев изобразить максимальный испуг и растерянность на лице. На её строгий вопрос рассказывает, что когда начались крики, то забился в дальний угол коридора, дышать было трудно, и сейчас вот только смог подняться. Усилия актёрской игры не проходят даром — Феликс действительно выглядел, как потерянный и напуганный ребёнок, и женщина смягчилась, не смотря на то, что последние полчаса выдались нелёгкими. — Идемте, я провожу вас в столовую. — Спасибо большое! — Ли облегчённо лучезарно и абсолютно искренне улыбнулся. От адреналина сонливость даже ненадолго отступила. Вечером, когда уже объявили отбой, когда в длинных белых коридорах и маленьких белых комнатках уже погас свет — зудящее предвкушение вдруг сменилось страхом, растущей тревогой. Вдруг все эти люди правы? Если сейчас он покинет эти белые стены, чтобы сбежать, то потом, поймав, его закроют здесь на несколько лет. Признают буйным? Недееспособным? Можно ли тогда будет считать его недавно привычную жизнь навсегда потерянной? За окнами все тот же темный парк и горящие, как и в первый день, фонари. Не в силах решиться, судя по настенным часам, он то засыпает, то вновь возвращается к реальности примерно каждые пять минут. Сжимает в пальцах замок так, что белеют костяшки, а перед глазами стоит образ Хенджина, и Феликсу хочется вновь прикоснуться к нему, почувствовать тепло его рук и горячее дыхание, ощутить цветочный аромат шампуня, услышать бархатистый голос и смех. Вновь утонуть в зеленых омутах глаз. Ли поднимается с кровати и долго смотрит в окно. Оконные ручки отсутствуют, как и любые другие в этом здании, которые имеют какое-то отношение к пациентам, но не должны что-то закрывать от них. — Стекло хрупкое… его всегда можно разбить… — только сожми в руке замок и обмотай простыней. Пути назад уже не будет. Это уже не «по-тихому». «Хочешь тут на всю жизнь остаться? Или выйти, но сохранить клеймо «психа» для большинства? Ты же знаешь, какие они - люди… — подталкивает внутренний голос, который сейчас очень похож на Хенджинов — Ну разве тебе было плохо с ним?». — Нет. За тихим, но уверенным ответом, без промедления следует грохот разбившегося в ночной тишине стекла.