Мы будем здесь даже через сто лет

Я люблю свой дом, но вряд ли это всерьез.

Кино. Ночь.

У него на спине тяжелый, набитый всем чем только можно портфель. Джинсовый, с язычками-молниями, металлическими дорожками и одним большим карманом, больше похожим на рот. Очень широкий рот, из которого торчат очертания предметов. Как только он ещё не лопнул, не выплюнул на землю все съеденное, оставалось загадкой. Во рту вязкая, противная и густая слюна. Ян сглатывает, бесконечно сглатывает её, чувствуя свербящую боль в висках. Хочется выстрельнуть прямо в висок, где словно пару раз хорошо прошлись молотком, лишь бы уже прекратилась эта боль. Сжимает в руках холодную, как лёд, связку ключей. Интересно, если её облизнуть на морозе, язык прилипнет? Он однажды в детстве додумался сделать тоже самое, но только с качелями. Облезлыми, с остатками синего покрытия, со ржавчиной везде где только можно. Отец тогда вылил ему на язык кипяток, а потом заставил стоять в углу на горсти соли. Было почти не больно, главное лишний раз не двигаться. Нервно, быстро и размашисто вставляет в скважину золотистый ключик, окидывая взглядом подъезд. По-новому, не так, как в первый раз. Точно вглядываясь во все мелкие черты. Болотно-зеленые стены, осыпающаяся со всех сторон штукатурка, больше похожая на бесконечную паутину. Чёрные надписи маркером, что-то про бандитов и мусоров. Под ногами старыми костями хрустят недокуренные бычки, на подоконнике пустая бутылка от водки. На её дне противно копошатся мошки. Там, где наверное, раньше было окно, сейчас серая мазня. Никакого просвета и выхода во внешний мир, только мигающая лампочка, вокруг которой кружилась жирная муха. Пахло сыростью и чем-то гнилым. Кто-то на этаж выше, или ниже, черт поймешь, громко начал блевать. Ахуенная акустика. Вздрогнув, Ян быстрее залетает внутрь, хлопая деревянной дверью. Крышечка глазка хлопнула. Он тут. Не струсил, все-таки взял и пришёл. С желанием жить, слушать каждое утро Би-2 и не бояться. Туда, где должен был начаться самостоятельный путь, туда, где слово дом пишется с большой буквы. Где будет спокойно. Где его не найдут. Запахло виноградными духами, дешёвым пивом, старыми как мир книгами. Защекотало ноздри, закружилась голова. Обычная коммуналка. Прихожая, с кучей обувью прямо перед порогом. Ян путается в ней, но не ногами, а взглядом. Господи, откуда столько всякого? Розовые резиновые тапочки, жёлтые тканевые кеды, конверсы ядовито-кровавого цвета, чёрные сапоги с мехом (на улице август!) и куча, куча всего самого разного оттенка и самой разной ткани. С ума сойти. Чтобы через это пройти, надо как минимум перепрыгнуть. На стенах вырезки из журналов и газет, поблескивает прозрачный скотч, а ещё воняет плесенью, спрятавшейся под отклеивающиеся обои в нелепо-желтый цветочек. Плакаты самые разные, начиная от Бритни Спирс в купальнике, заканчивая каким-то репером с косичками. Задрав голову, Ян удивленно разглядывает надписи, оставленные детскими мелками.

«Иисус повесился над моей кроватью»

«Оплата проживания в нечётные числа понедельников! »

«Осторожно, водка вредит вашему молчаливому языку! »

Интересно, как туда забрались? Сложно ли было это все писать? Наверняка нужно было задрать хорошенько голову, а потом еще и тянуть руку, напрягать пальцы, чтобы было читаемо. В углах, под потолком висят бельевые верёвки, больше похожие на канаты, с мокрой одеждой. Они как гирлянда, тянутся из одного угла в другой. Резиновый мячик, чей-то велосипед, похожий на зелёного кривого монстра, корзинка с червивыми грушами, какие-то детские мягкие игрушки. Заяц с оторванным глазом, Винни-Пух с распоротым брюхом. Все это раскидано по углам, где обои уже не просто отрываются, а валяются, как уставшие путешественники в пустыне. Линолеум вздутый, словно на него кто-то пару раз проливал все, что можно пролить. Возможно, их затапливали раза два точно. Пятна, пятна, красные и синие. Пластилин, прилипший торчащими холмами. Пройти два-три шага, и начинаются двери. Зелёные, красные, металлические и хрупко-каркасные. Цифры на них отсутствуют, зато обязательно наклеен какой-нибудь стикер, вроде серого котенка с ландышами или жёлтого смайлика с ножом. У Яна почему-то в голове мелькают воспоминания с детского сада. Примерно что-то такое было наклеено на дверцах их ящиков, где висели курточки и босоножки. Кому достанется Молния Маквин — крутыш, а кому нелепый барсук — неудачник. Ему всегда попадался чертов барсук. В самом конце был поворот налево, где слышались разговоры неизвестных голосов, стук стенок посуды, сводящее с ума бормотание телевизора и вой открытой форточки, в которую дул прохладный ветер. К нему неожиданно начало приближаться огромное, просто блять, невероятно огромное серое пятно. Прищурившись, Ян понимает, что это кошка. Пушистая, невероятно толстая, но при этом мощная. С длинными чёрными усами. Старая. К носкам кроссовок приближается морда с янтарными глазами, такого же цвета у него есть браслет из кристаллов. Нюхает, втягивает черным носом незнакомый запах. Напрягается. Усатая неожиданно громко мявкает, раскрыв розовую пасть, сверкнув неровным клыком. Узкие зрачки тут же превратились в чёрные пуговицы. Расширились, и не понятно, кинется она сейчас, или просто заводит светскую беседу. Ян вздрогнул, зная, что нужно идти в комнату, раскладывать вещи, но почему-то глупо застыл. Словно прибили суперклеем, словно животное перед ним было львом, к территории которого он не подпустит никого. Из проема, ведущего скорее всего на кухню, выскочило другое существо. Худощавое, бледное, с невероятно чёрными волосами, а вместо укладки — сплошной куст. Только уже не кот, а человек. Может быть. — Новый жилец? — глаза сверкнули синим морем, тянущим к самому дну, где у зрачков вода намного темнее. — Д-да… — от волн внимания Ян растерялся ещё больше, продолжая топтаться на коврике. «Злая собака!» — гласила надпись на нём. — Шура говорила, что у тебя фамилия как у советского писателя. Шура, насколько Ян помнил, была хозяйкой всей этой коммуналки. Она же и жила в одной из комнат. Он встречался с ней единожды, чтобы подписать договор и поговорить. Это оказалась достаточно острая на язык, рыжая бестия, в синих колготках и похожая на жену Гены Букина. Но зато она подарила Яну вместе с ключами от комнаты, брелок с Королём Львом. — Да. Я Горький… — он собирается произнести вслед за фамилией имя, когда человек воет и хватается за волосы. — Чшш! Никаких! Никаких, слышишь, имён! Если собрался тут жить, выбрасывай своё имячко к чертям! — А… А как же мне тогда называться? — растерянно пролепетал Ян, перепрыгнув через свалку обуви и направившись к себе в комнату. Ключи звонко вскрикнули, ударившись друг об друга. Недовольно звякнули. — Поэтом будешь, под стать фамилии. — неожиданно кидает ненавистник имён, высоко задрав подбородок. Поэт отметил, что у него шрам на скуле, неровный, больше похожий на тонкую и длинную ветвь старой морщинистой ивы. И сам он весь какой-то болотный, пахнущий слезами старых птиц. — А меня Грачом звать! Так Поэт и познакомился со своим соседом, живущим напротив, в комнате с наклейкой в виде кадра из старого фильма Дети Шпионов. Было ясно, что в этом мире имена не нужны. Бессмысленный набор букв, в который якобы вложен какой-то смысл. Ага, конечно. Никакой сакральной тайны, просто однажды кто-то брякнул «Богдан — Богом дан!» и теперь так считают все. Грач ещё что-то болтал и болтал, словно перед ним не незнакомец, а старый друг. Жестикулировал, глазел своими водяными глазами, совершенно не замерзая в одной отсыревшей футболке. Хотя на улице потихоньку поднимался ураган, приносящий вместе с собой ливень, холодный и противный. Градусы еле доходи до десяти. Магадан редко радовал хорошей погодой перед сентябрем. Кивая и что-то отвечая птичьему мальчику, Поэт открыл свою дверь (на ней был стикер чёрного пиратского флага, с пожелтевшими костями и нелепо-нарисованным черепом). Вдохнул, и перешагнул порог, разглядывая своё новое пристанище. Деревянные окна, выкрашенные в нелепо-синий цвет. Стены серые, с разводами около батарей. Слоище пыли, в которой с удовольствием утонули чьи-то старые тетради. Были хозяин, очевидно, её захотел брать их с собой. Кровать с чёрными прутьями, а вместо нормального матраса — тонкое полосатое нечто. Ещё и без пружин. — Ну ладно, ты пока обживайся. Приходи, пожалуйста, сегодня вечером. Паук на кухне печет вкусный пирог, язык проглотишь! А еще вроде Туча должна купить запас сижек. Посидим, пообщаемся. — Я подумаю. Дверь хлопает, оставляя хозяина комнаты в одиночестве. Первое же, что он делает, вытряхивает все из рюкзака. На матрас падает синяя водолазка, новое нижнее белье, красная адидасовская куртка, кожаный кошелек, нокиа-раскладушка, амулет в виде круглого глаза, перчичный ножик, спутанные наушники, мелочь, фиолетовая зажигалка с японской надписью и паспорт. Без обложки, обычный документ. Поэт хватает его, открывает и зачем-то вновь разглядывает. Фотографию, год рождения, фамилия-имя-отчество. Воровато оглянувшись, Поэт прячет его под матрас, прямиком к треснутым дощечкам. Так, чтобы его не нашли, не посмотрели на чужую фотографию. Не догадались, откуда Поэт явился и от чего прятался.