Мы будем здесь даже через сто лет

чуть-чуть меня из лужи добрых нежных глаз моя броня пробита мнго много раз один за всех упавший в мокрую траву я детский смех с собой возьму и уплыву.

Свидетельство о смерти. Чуть-чуть меня.

Грач не был тем, кого привели в этот мир по родительскому желанию за руку. Он — проколотый презерватив, холодная месть жены своему мужу-изменщику. Подлянка, нагло подложенная под нос. Ненужный, не желанный. Только почему-то никто не подумал о ребенке. Взрослые все такие. Им важнее взаимоотношения, секс и конфликты. Но не последствия собственных импульсивных действий. Его мать — висящее тело в петле. У тела раньше были красивые, малиновые ногти, мягкие жемчужные волосы, как у какой-нибудь принцессы из телевизора или русалки из детской книжкой. Мама пахла горько-сладко. Сейчас Грач понимает, что это было вино. Она смеялась тихо, кормила его всегда с ложечки и заставляла одеваться в колючие свитера. У неё самой же были яркая, блестящая одежда. Кажется, мамочка была из Америки. Или Швеции? В этом и вся загвоздка. Она была. Счастье этой женщины утопилось на родах, в его крови и слизи. Одиночество было его тенью, липкой, чёрной и противной. Оно вцеплялось в волосы, царапало колени до крови и ломало кисти. Душило по ночам, превращаясь во что-то физическое, ощутимое настолько, что хотелось выть. Монстр, при следующий не во снах, а на яву. Выкалывающий глазницы, шепчущий на ухо гадости. Со временем к этому чувству можно привыкнуть, словно это фоновый шум. Маленький мальчик общался с животными, искренне плакал когда наступала зима, ведь тогда все двора города были усыпаны мертвецами. Магадан превращался в кладбище котов, собак, голубей, ворон и других. Он ходил босиком по снегу, потому что учился быть сильным. Мальчику было девять. — Пять Озёр? Серьезно? — Туча кривится, но её возмущению никто не предает значения, даже она сама. Вся её натура такова, колюча и недовольна. Царапающая. Девочка, очень похожая на актрису Шелли Девюль, когда-то игравшая в том самом ужастике Стивена Кинга. Туча соткана из рваных колготок, вырезанных циркулем кровавых фигур на руках, запаха металла и булавок. Острых. Которые можно воткнуть глубокой ночью, когда призраки вылезают из-под кроватей. Туча единственная несовершеннолетняя, но выглядит она помятой, почти взрослой женщиной. Слишкои взрослой. Девчонка-иголка, разбившая Грачу в первую встречу правую бровь. Крови было много. Наверное, потому что он со страху (это была первая драка в его жизни) схватился за вазу и кинул её в голову. Больше всех пострадала Святая, ведь это была её любимая вазочка. Голубая, с рельефными ромашками и тоненькии горлышком. Потом они скурили трубку мира, то есть косяк Шуры, обменялись сказками и легли спать. Сейчас Туча сидит на подоконнике, опираясь спиной на когда-то белую кастрюлю с ярко-красным цветочком посередине. Сейчас посуда была желто-ржавая. Девочка курит, закинув ногу на ногу. На ней рваные колготки и короткое, красное платье в нелепый цветочек. То ещё зрелище. Она вся костяная, болезненно-худая и бледная, похожая на ходячий труп. Чёрные тени уже поплыли, она похожа на Пьеро. Грач разливает по стопкам водку, а Поэт курит на балконе. Паук пожелал ему не свалиться, от дождя все было скользким и противным. Балкон был бетонным, с ящиками в которых хранилось варенье без срока годности, пустые пачки сигарет и забавная пепельница в виде розовой хрюшки. Паук вообще отчего-то стал активным сегодняшним вечером, уделял слишком много ненужного внимания новенькому. Грач улыбался, но интуиция била барабаньим эхом тревогу. Что-то тут не то. Паук обычно грыз ногти в стороне, вставлял наушники в плеер и слушал Мёртвых Дельфинов. Наблюдал издалека, плетя свои нити. В углу стоит холодильник, весь облеплянный магнитами и наклейками. Он тихонько бурлит и трещит, никогда не затыкаетая и постоянно воняет. Туча мрачно то ли пошутила, то ли серьезно произнесла, что возможно в запчастях спрятан чей-то труп. Поэт пробурчал, что это невозможно, потому что запах мертвого тела другой. Никто не задал вопрос, откуда он знает, но каждый поставил в голове галочку. Рядом с холодильником две газовые плиты, между которыми одна раковина. С другой стороны длинный стол. На нём клиенка с красивыми, желтющами подсолухами. Грачу нравятся эти цветы. На них только посмотришь — и уже тепло, прямо там, в грудной клетке. Он как-то потратил последние сто рублей на букет подсолнухов, а потом доедал лёд с морозилки. На столе свалка. Тарелка с апельсинами, пустые коробки лезвий, внутри которых написаны текста песен Юры Хоя, немытые вилки, спички, бусы, сушёные цветы Святой, кнопочный тапок с Хелло Китти Грача, молитвы Паука, и ещё столько всего, просто глаза разбегаются. Найти что-то нужное — невозможно, а вот наткнуться на косточки яблока, которое Шура грызла две недели назад — легче лёгкого. Туча соскальзывает, не изящно падает на толстое тёплое одеяло, растелянное на полу. Пол скрипит, вздувшийся линолеум перекатывается. Платье задирается, она с усилием прикрывается тканью. Волосы грязные в корнях, и в отличии от Грача, чёрные не с рождения. Девочка-булавка. — Поэт… Он… — Паук хрустит пальцами, прячет взгляд за свои криво обрезанные белобрысые кудри. Мальчик, который изнутри светится белым, словно мотылек. Бьется об свет, пока не умрет. На него все тут же смотрят впритык, пытаясь унюхать мысль. Он мнется, поджимает губы, опирается подбородком на колени. Хмурится, становясь тут же очень морщинистым. Старым. Сидит на том же одеяле, укутанный в плед, с босыми ногами и синими ногтями. Грач сам делал ему педикюр, чудом не пролив на себя весь тюбик с жидкостью. Руки Паука живут своей жизнью, гладят голову Тучи, гремят четками, свисающие со стола, стучат по стенам. Фаланги длинные, и ещё у него нету по каждому пальца на руке. На правой — большого, на левой — мизинца. Именно так и объясняется его связь с членистоногими. Восемь лапок. — Какой? — Грач отдаёт стопку ребятам, присажияваясь на табурет. Заметил какую-то розовую упаковку, быстро и проворно схватил, как птица-добытчица. Клубничная карамелька. Закидывает в рот, хрустя и щелкая клыками. Сахар бьет по гландам. — Наш. Пусть из далека, но наш. Туча фыркает, кривится и громко цыкает. Язычок ударяется об нёбо. — Наш, никто и не спорит. Но не раскрытый. В скорлупе. Непонятный. Переломанный внутри. — Откроется. Либо сам, либо с помощью. — Грач запивает сладость алкоголем, за секунду глотая все, что было в стопке. Даже не кривится, только громко выдыхает через нос. Жмурится, видит кислотные пятна. Балкон скрипит, Поэт чавкаем чёрными шлепанцами, оставляя мокрые следы. Кусает губы, мокрый, похожий на уличного кота. Неровный, худощавый недокормленный, обозлившийся, но с молочными зубами. С фенечкой на правой руке и огромным ожогом на левом плече. Грач заметил рыжее, шелушащиеся пятно, когда Поэт открывал дверь. Рукав предательски задрался, обножая скрытое. Подогревая интерес. «Кто ты?» «Откуда ты?» Он вообще весь был из себя такой незнакомый знакомец, словно Грач уже видел его. Не в живую, а где то там, в надписях газет или картинках старого еле-работающего телевизора. Словно он уже знал его секреты на два шага вперёд. Просто пока еще не вспомнил, не заглянул в шкатулку интуиции. — Слушай, а ты вообще откуда приехал? Или приполз… — Из деревни. — А чего уехал? — Тут город больше. Возможности шире. — В Магадане? — Грач обменивается понимающим взглядом с Пауком. «Ложь». — Ну типо. — Поэт хмурится, складывает руки на груди, обхватывая ладонями локти. Готов защищаться, грызть любопытные руки. Не кот. Пёс. — А дальше? Ну, что дальше в планах? Продовать благовония? Побираться у Набережной?Как послушный крестьянин. — Это уже сказал Паук. Шутка на вкус как горькая карамель. — Нет. На рынок пойду, у меня там знакомые. Барыжить одеждой буду. Грач, Паук и Туча одновременно кивают. Делают умные морды и глаза. Но не верит не один. Вранье, срывавшиеся с языка Поэта напоминало заученный текст у зеркала. — Удачки. Зови, если что, поможем. — Грач подмигивает ему и наливает себе вторую стопку. Туча кладёт голову на колени Паука, пока тот вымученно смотрит в потолок. Серый кошачий хвост мелькает под столом. От накатившего ветра захлопывается форточка, засасывая за собой тонкую светло-голубую штору. Дождь усилился, смывая все на своем пути. В углу закопашилась голодная мышь. На пятки медленно наступала ночь.

***

— И часто ты так? В туалете воняет. Штукатурка отваливалась каждую минуту, в углах скапливалась паутина с мёртвыми, противно-зелеными мухами. Лампочка, еле доживающая свои дни, мигала. Грач сглатывает, чувствуя вязкий кислый вкус слюны. Его вырвало уже три раза, это учитывая, что он ел сегодня только пирог. И таблетки от головы. Но тошнота впилась ладонями в шею, душа и не давая нормально вдохнуть. В уголках глаз оброзавались слезы. — Нет. Не часто. У меня организм так реагирует на перемены всякие. — Перемены? — Грач не видит, но догадывается, что Поэт удивленно поднимает брови. Создаёт забавные холмики морщин на лбу. Пытается проанализировать, и придумать ответ заранее. — Ну да. Ты, например. — Что я? — Почему сидишь тут, даешь мне попить и не позволяешь уснуть в унитазе? — Грач поворачивается, заглядывая в янтарные глаза. Перекрывает все пути отступления, пробирается глубоко в душу, не давая себя выдохнуть. Вместо слов использует пули. Щеки Поэта вспыхивают. Пятнами, неравномерными и разными. Он смотрит на стакан воды своей руки, словно впервые видел его, а не поил до этого. — Тебе лучше рассказать правду. Не стоит отмазываться. Сюда к нам не заносит кого попало. Поэт чешет второй рукой затылок, проводит по бритому затылку. Грач чувствует запах его трусливых мыслей. Видит, как бешено забегали глаза, побледнела шея и посыпались бетоные стены. Поэт вскакивает, оставляет бокал на холодном плиточном полу, и вылетает из туалете. Громко топает по коридору, хлопает дверью собственной квартиры и звучно проворачивает ключ. Он спрятался. Заполз по-лисьи в свою норку, спрятал голову в песке. Закрыл уши, от вернувшись и крича «я в домике, ничего не слышу и не вижу!». Грач не знает, перестарался ли он с давлением или нет. Единственное, чего он сейчас желал, это какао Несквик и глупо смеяться. Тайны вылезут наружу, чем сильнее будешь запихивать их в комод, тем быстрее они вывалятся.