осень

— О чем расскажешь, братик? — О чем? — Дазай притворно задумчиво потирает подбородок. В голове пусто, одиноко шевелятся воображаемые кусты перекати-поле. Невольно вспоминается рыжее пятно, человек-пожар, и, по аналогии… — Сказку о двух чудовищах. Одно лишь на словах, второе — по сути своей. У детей блестят глаза. Шторы задернуты, полумрак, посиделки на ковре, хотя обычно воспитатели не позволяют… Он, на самом деле, плохо помнит. Почти забыл, лишь редкие моменты удалось сохранить в памяти. Но разве Дазаю сложно сплести паутину из правды и выдумки? — Это было осенью. Крыша подтекала. Осаму прошел внутрь, сняв обувь — почти кощунством было оставить грязные отпечатки на светлом лакированном дереве. Ему нравился этот дом. Аскет по натуре, Дазай не нуждался в комфорте и уюте. Его собственная квартирка, предоставленная мафией, пустовала, оснащенная лишь необходимой мебелью. Дазаю нравился этот дом, потому что он понравился Чуе, и еще немного — из-за самой атмосферы. Деревянный, немного скрипучий, светлый и теплый, с вязаными занавесками, картинами в тяжёлых рамах, он… Это здание хотелось называть домом. Осаму впервые нравилось на миссии. Не самое сложное задание, они таких выполнили уже сотни, затруднение вызывала лишь местность — глухой городок в Швеции. Косые взгляды аборигенов были легко объяснимы, и им нужно было бы прожить тут не один десяток лет, чтобы стать своими. Впрочем, напарников это беспокоило мало. Они арендовали старинный дом на холме, страшилку местных детей, и просто… жили. Цель не появлялась в поле зрения долгие две недели, и подростки были предоставлены сами себе. Это почти напоминало семейную жизнь. Дазай гнал от себя глупые мысли о том, что он готов прожить так ближайшую вечность, что он хочет жить. Стук дождя все не затихал, откуда-то веяло странной свежестью, хотя окна были закрыты. …он едва не споткнулся о чайник. Затормозив в последний момент, мафиози уткнулся в жестяную посуду растерянным взглядом. Она не была пустой — внутри уже набралось воды, а сверху все также продолжало капать. Удивительно, но за все прожитое тут время, дожди обходили их стороной. Что ж, Дазай никогда их не любил. Дожди приносили с собой меланхолию, тоску и тянущее желание вскрыться. Чертыхаясь, он вошел в спальню — протекало во многих местах, и, очевидно, лишь в самых грустных случаях Чуя подставлял пустые сосуды. Их было мало, слишком мало. Деревянное ведро, явно дорогие и старые вазы, две кружки, пара пустых бутылок вина и виски… Они не спасали ситуацию. Лужи растекались там и тут, большие и маленькие, и Дазай лавировал, внимательно выбирая дорогу. На пороге спальни он все же наступил не туда, мгновенно промочив носок, но в тот момент его это не волновало — Осаму пытался не засмеяться в голос. Чуя, стоящий на потолке и пытающийся скотчем закрыть очередную трещину, гневно обернулся, желая что-то сказать, и скопившаяся вода брызнула ему в лицо. — Дазай, блять! — Как ты выжил один — главная загадка этого мира. В трущобах протекающую крышу всегда пытаются заклеить скотчем? Вместо ответа в него полетели ножницы. — Это было осенью. Два мальчика, два подростка — те чудища были напарниками. Увидев их, вы бы даже не подумали, что они нелюди. Мальчики умели шифроваться, шифроваться и убивать — это было их жизнью. И у них было задание. Они работали на одних людей, сколько себя помнили. Мальчики знали, что это плохо, но они больше ничего не умели и никому, кроме тех людей, не были нужны. — А друг другу? — Что? — Ну, они ведь были друг у друга, — даже в полумраке было видно, как побагровело лицо Ю-чан. — Ты чего! Это же чудовища, — авторитетно возразил мальчик постарше. — Они не умеют любить. Дазаю внезапно резко захотелось курить. Ты бы слышал их, Чиби. — Но они любили, — негромко ответил он. — Любили так сильно, что предпочли умереть вместе. — Умереть?! Почему? — А вот не вмешивались бы в сказку, все узнали бы со временем, — шутливая укоризна далась нелегко, будто маска клоуна стала маловата. Дазаю душно. — Задание обернулось ловушкой. Они были ценны из-за силы своей, и врагов у них хватало. Мальчиков разделили, подобрав самых неприятных противников. Они проиграли. — Эй, Чуя, Чуя! Дазай бежал, подволакивая левую ногу. Боль застилала глаза — или кровь, стекавшая из раны на голове? — но он еще мог видеть очертания рыжей фигуры. На закатном солнце волосы Чуи полыхали пожаром. Тем пожаром, что впился в его память на века. — Ты не можешь умереть раньше меня, я запрещаю, слышишь? Тот покачнулся. И отразил чужой удар. Гравитационное поле почти ощущалось кожей, чем ближе Дажай подбирался, тем становилось тяжелее двигаться. Чуя мог лишь стоять. Порча разрушала его изнутри, Арахабаки уничтожал последнее препятствие на пути к своей свободе. Двигаясь из последних сил, хватая напарника за плечо, Дазай думал о чем угодно, кроме того, что это не сработает. Красное поле вокруг мигнуло… и восстановилось. — Осаму, — Чуя повернулся медленно, едва держась на ногах, превратившихся в кровавое месиво. — Разворачивайся и беги. В глаза Дазаю смотрел живой труп. Осаму потянулся вперед, огладив ладонью чужую бледную щеку. Последний поцелуй с привкусом крови и пепла, — они умерли в нем. Двойное самоубийство, вечная мечта-насмешка, стала явью. Они не могли спастись вдвоем, и выбрали смерть. — И умерли? И это — конец сказки? А где мораль? — недовольно протянул кто-то сзади. — Разве вам нужна очевидная мораль? Каждый найдет свой смысл, нужно лишь уметь смотреть глубже, — пафосно поднял палец Дазай. Внутри разворачивалась черная дыра тоски. Зря он вспомнил, зря. От той жизни, первой, в памяти осталось лишь несколько моментов. Дазай не помнил ни лица Чуи, ни их знакомства, ничего. Он помнил рыжие волосы, поцелуи в макушку и отвратительно сильную любовь. Ох, Осаму знает, о чем говорит — сколько жизней уже прошло, но такого он больше не испытывал. И не испытает. Любить ушедшего, не помня даже его лицо — так глупо. Его плечо накрыла рука, и он непритворно вздрогнул. — Ода! — протянул, оборачиваясь. Хотел капризно, но голос отказался подчиняться. — Ты снова подкрадываешься! — Детям пора на прогулку, — спокойно кивнул мужчина, отодвигая шторы. Воспитанники детского дома вместе с Дазаем зажмурились, позволяя тусклому свету разрушить всю атмосферу. В поднявшемся гвалте нельзя было расслышать даже собственные мысли, и пока Одасаку гнал толпу в спальни, переодеваться и собираться, Дазай сидел, молча глядя в окно. Не стоило. Не стоило вспоминать. А все чертов прохожий, чтоб ему икалось. Хотя, на самом деле, он несправедлив. Все дело в том, что… Друг спустился лишь через четверть часа, за окном за это время успела подраться троица воробьев. — Какой в этом смысл для тебя? — спокойный, теплый, как и всегда. Значит, все же слышал. — …во всём виновата осень. И ему показалось, что он уже произносил эти слова.