Пианиновые сны

«…я сломаю тебе пальцы крышкой фортепьяно, я воткну тебе стекло под ногти, я пролью тебе кипяток на руки. Я сделаю что угодно, чтобы ты не попал на конкурс. Если я не могу быть лучше, я сделаю хуже тебя». *** — Заново. Класс наполняется холодным воздухом из открытого окна. От просачивающегося в помещение ветра пряди волос подрагивают, а одежда еле заметно колышется. Очередная практика после основных уроков, подготовка к конкурсу. В этом году туда едут сразу два ученика из одной школы. Ученики из других учреждений будут сильными соперниками, ведь каждая школа отбирает для конкурса своего лучшего воспитанника. Победа на подобном конкурсе никогда не даётся легко, даже таким, как Син Цю. Но теперь победа над другими учениками для него не значила почти ничего, его волновал лишь один соперник — Чун Юнь. Син Цю понимал, что первое место во внутреннем рейтинге школы всегда одно и только одно. Если Юнь получит оценку жюри выше, чем Син Цю, то светловолосый непременно займёт это самое место, сдвинув юношу на второе. Это будет значить, что Син проиграл и отдал новому победителю все, к чему шел долгие восемь лет, а затем два года удерживал за собой статус. — Я больше не могу, дай хоть пару минут перерыва. Конкурс будет в конце ноября, тридцатого числа. Сегодня семнадцатое. Осталось чуть меньше половины месяца. Чун Юня утвердили на участие в конкурсе всего неделю назад, из-за чего им с Син Цю пришлось срочно готовить Юня. Практики увеличились в количестве, а их продолжительность стала больше. Син Цю так же изменился: стал ещё строже, ещё беспощаднее. Произведение для Юня они выбрали его любимую ”Лунную Сонату” Бетховена, но уже третью часть. Она достаточно сложная для светловолосого, он справляется с ней раз через раз. Они с Сином перед этим пробовали играть что нибудь посложнее, но Юнь вряд ли успел бы довести игру до совершенства за такой короткий период, поэтому парни остановились именно на Бетховене. Для себя же Син Цю взял ”Лето” Вивальди. Его он играл достаточно уверенно. — На конкурсе перерывов не будет, Юнь. Ты ужасно играешь эту часть, а выступать уже меньше чем через две недели. Начинай заново, — Син Цю лениво зевнул. Похоже, усталость Чун Юня и его ошибки в исполнении его успокаивали. — Я уже два часа играю, у меня пальцы не гнутся. Только из-за этого я не попадаю по клавишам, — Жалобно тянет светловолосый, разглядывая свои пальцы. — Ты не попадаешь, потому что отвратительно знаешь композицию. Это все твои отмазки. — Слушай, а мне обязательно играть именно это? У нас что, кроме Шопена и Бетховена больше нет исполнителей? Син Цю, что только что рассматривающий свои ногти на руках, слегка улыбнулся одной стороной губ и медленно сделал пару шагов к сидящему на банкетке парню. Он глубоко вздохнул, а затем аккуратно провел ладонью по мягким волосам Юня, заставляя того растеряно приоткрыть рот и широко распахнуть глаза. Первое касание от Син Цю, не вызывающее боли и других негативных чувств. — ”Колокольчик” Листа осилишь? Может, ”Красную шапочку” Рахманинова? — Син Цю насмешливо улыбнулся и слегка нагнулся к Юню. Спокойный тон юноши неожиданно превратился в шёпот. — Жюри смотрят не только на безошибочность игры, но и на уровень ее сложности. Может, до такого уровня ты ещё просто не дорос? Если ты не справляешься, тогда может откажешься от участия в конкурсе, Юнь? Чун Юнь ужаснулся. Он не может отказаться, не может так разочаровать и подвести их учителя. Его уже записали как участника, будет слишком стыдно отказываться от этого сейчас. Да он и сам хочет принять участие, даже не ради победы, а ради того, чтобы узнать мнение экспертов. Син Цю был прав, даже идеальный ”Собачий вальс” не пойдёт в сравнение с средней игрой Шопена и других исполнителей. Может, он и не в силах сейчас играть сложные произведения Листа из-за недобора опыта, но он точно в силах выучить и сыграть хотя бы третью часть ”Лунной сонаты”. Он смог довести до идеала ее первую часть, значит сможет и другую, если будет достаточно упорно тренироваться. У него даже сейчас уже неплохо получается. Не без ошибок конечно, но набить руку за две недели вполне реально. — Нет, нет я… я справлюсь, — Чун Юнь затряс головой. — Ты прав, мне просто нужно больше тренироваться. Прости. Я сейчас снова попробую. Син Цю тут же перестал улыбаться. Отошёл за спину Юня, чтобы скрыть своё раздражённое выражение лица. А Юнь, оказывается, упрямее, чем предполагал темноволосый с самого начала. Очередная попытка вынудить парня отказаться от участия в конкурсе закончилась провалом. Терпение уже на исходе. Чун Юнь в любом случае не попадёт туда, и не важно, каким образом Син Цю этого добьётся. Даже если придётся прибегнуть к насилию. *** Двадцать седьмое ноября. Все прекрасно знают, что у пианиста самое важное — это пальцы. Пальцы, без которых и сыграть невозможно. Без которых пианист перестаёт быть пианистом, как человек без человечности. Чун Юнь по осени, оказывается, носит перчатки. Кожаные такие. Должно быть, руки бережёт. Они у него, кстати говоря, очень ухоженные, какие и полагается иметь пианистам. Аккуратно подстриженные короткие ногти, длинные и тонкие фаланги пальцев, не потрескавшаяся кожа, бледный ее оттенок. Син Цю и сам имел похожие. Единственное, что их различало, это шрамы Син Цю на пальцах. Маленькие белые полосы, слегка выпуклые, очень заметные. Они у него с самого детства. Когда маленького ребёнка не кормят и не учат пользоваться ножом, он начинает делать это сам. Мама никогда не готовила ему еду, она всегда отмахивалась, говоря, что он может сделать это самостоятельно. Син Цю резал неумело, забывая убирать из под ножа пальцы. Нож, бывало, просто соскальзывал, попадая точно ему в руку. Он до сих пор помнил столешницу кухни, раковину и пол, покрытые отвратительными лужицами его крови, ругань матери, ее неряшливые бинтовые перевязки, которые она делала спустя рукава. Его мать даже не обрабатывала ничем порезы, она просто бинтовала и вновь уходила в свою комнату, так и оставляя сына без еды и со слезами на глазах. До сегодняшнего дня Син Цю не оставлял попыток внушить Юню, что тому не следует принимать участие в конкурсе. Темноволосый хоть и выматывал его по полной, Чун Юнь больше не скулил о том, как он устал. Двухчасовые практики превращались в четырёхчасовые, пальцы Юня под конец занятия синели (может, от холода в классе, а может, и от слишком долгой игры на пианино), но его ”Лунная Соната” становилась все лучше и лучше. Это убивало Син Цю. Он начинал вести себя ещё безобразнее и, уже не сдерживаясь, ещё чаще и ещё более грязно оскорблял Чун Юня. Попытки сломать его участились уже и в период обычных уроков: Син Цю как бы случайно толкал его в коридорах так, чтобы тот толкнул кого нибудь в ответ и ему пришлось извиняться; он вытаскивал его тетради из стопки на учительском столе, отчего учителя думали, что тот их просто не сдаёт и систематически ставили ему неудовлетворительные оценки; он так же время от времени как бы невзначай жаловался учителям на Юня, мол тот на практиках совсем не старается, что Юнь бывает вспыльчив и часто говорит, что устал. Клевета, естественно, но Син Цю верили. Со временем учителя начинали смотреть на Юня все более косо, а этот дурачок даже не понимал, что к чему. Син Цю ликовал, когда к Чун Юню однажды подошёл учитель с предложением отказаться от конкурса. Но Юнь не отказался от участия и пообещал, что исправится, хотя даже понятия не имел, в чем его косвенно обвиняют. Син Цю за эти десять дней уже успел посеять червь сомнения в учителях и даже учениках, но так и не смог сделать этого же с Юнем. Юнь буквально шел против всех, и это ужасно надоедало Син Цю. Светловолосый был не сломим, даже когда Син Цю настроил абсолютно всех против него. Это одновременно разочаровывало и зажигало в Син Цю азарт. Чем сложнее победить — тем слаще победа. Чун Юнь носил и правда красивые перчатки из чёрной кожи. Наверное, жалко будет, если они порвутся. Но это должно быть пустяком на фоне боли, которую испытает Юнь, надев их в следующий раз. Дробленное стекло. Достаточно маленькие его осколки, чтобы незаметно сунуть их в перчатки, и достаточно острые, чтобы они смогли порезать кожу. Самые маленькие его частицы были похожи на сахар. Юню ещё повезло, что Син Цю не планировал его убивать, иначе бы чай в школьной столовой стал бы его последним и самым незабываемым. Тем не менее, Син Цю даже так не был уверен, что стекло нанесет рукам Юня достаточно вреда, чтобы тот не смог играть хотя бы четыре дня. Пришлось в дополнение к этому прибегнуть ещё к использованию некоторых вещей, от попадания в разрезы кожи которых ее начинает разъедать. Несильно и не непоправимо, но больно будет. Конца дня Син Цю ждал с трепетанием и небольшим волнением. Чун Юнь как ни в чем не бывало сидел на уроках, слушал учителей и общался с одноклассниками на переменах. Его невинная улыбка забавляла Син Цю, заставляла испытывать какое-то злорадство от того, что Юнь даже не представляет, что его ждёт. — Син Цю, а мы же сегодня снова практикуемся после уроков? — На одной из перемен спрашивает Чун Юнь. — Нет, сегодня у меня планы. Пойдёшь домой пораньше, — Планов у Цю не было, он просто не видел больше смысла в этих практиках, если уже сегодня Юнь будет не в силах играть. Ну, если только поиздеваться над ним в последний раз, однако посмотреть на рожу, которую Юнь скорчит в школьном гардеробе, хотелось больше. И вот, наконец заканчивается последний урок. Син Цю на ватных ногах идёт сзади Юня, который как обычно направляется в гардероб. Внутри делает вид, что очищает своё пальто от несуществующего пятна, а сам следит за парнем. Светловолосый неторопливо переобувается, расслабленно накидывает на себя куртку, тянется за перчатками… Не надевает. Он их, мать твою, не надевает. Держит в одной руке, в другой — телефон. Снова улыбается, уже в экран и, о господи, как же Син Цю хотел поскорее стереть с лица светловолосого эту его противную широкую улыбку. Юнь должен сейчас скулить, заливаться слезами и смешно трясти в воздухе руками, но вместо этого он сейчас стоит и улыбается. — Чун Юнь, а дай померять перчатки? — Один из одноклассников внезапно обращается к Юню. У Син Цю сердце в пятки ушло. — Перчатки? Эм… ну ладно, только осторожно, — Светловолосый неуверенно передаёт их парню. Нет, этого не может быть. Этого не должно было быть. Син Цю как завороженный наблюдает за тем, как его одноклассник сначала рассматривает перчатки Юня со стороны, а затем медленно тянется пальцами, чтобы просунуть руку. — Не пролезает. Как жаль. Ну ладно уж, я рвать их не собираюсь. Черт. С Син Цю успело три пота сойти. Как же ему сейчас повезло, что Юнь был стройнее и меньше, чем этот их одноклассник. Он был выше Чун Юня на целую голову и с небольшим лишним весом. Син Цю облегченно прикрыл глаза и немного сгорбился, цепляясь рукой за вешалку. — Син Цю, ты в порядке? — Снова этот противный Юнь. Почему он просто не наденет гребаные перчатки? — Отвали блять, — Еле слышно шепчет Цю, до сих пор пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Видеть он его больше не может. — Син, за что ты меня так ненавидишь? — Как-то грустно спрашивает юноша. Отставать он, похоже, был не намерен. — Надевай уже свои идиотские перчатки и вали домой, — Усмехается Син Цю и наконец выпрямляется. Не даёт Юню ничего ответить и выходит из гардероба. Пожалуй, хватит с него сегодня переживаний.