Пианиновые сны

Сегодня двадцать восьмое ноября. Чун Юнь не пришёл в школу. Перед первым уроком, сыграв на пианино как обычно, Син Цю вошёл в свой основной класс и с приятным удивлением не встретил там светловолосого. Обеспокоенность на лице преподавателя говорила сама за себя. Позже он сообщил, что кто-то из учеников подложил стекло в перчатки Юня вчера, из-за чего тот поранился и поехал в больницу вытаскивать из кожи осколки. План Цю все же сработал как надо, от осознания чего юный пианист еле сдерживал счастливую улыбку, пытаясь делать вид, будто он шокирован и разочарован до глубины души. Все же, Чун Юнь по факту был его учеником, так что было бы странно, если бы Син Цю сейчас сидел с равнодушным, а тем более веселым лицом. Все его одноклассники так смешно охали и ахали, что задача не засмеяться становилась все сложнее и сложнее. Учитель также сказал, что виновного ученика школа будет искать самостоятельно, пока семья Чун Юня не напишет заявление в полицию. Как ни странно, это нисколько не напугало Цю: он был уверен, что сделал все абсолютно незаметно. Камер в гардеробе не было, да и его самого никто не видел. Мало ли зачем тот мог днём зайти в гардеробную? К тому же, он далеко не единственный, кто посещал гардероб в промежуток времени между первым и последним уроками. Не волновало его возможное обнаружение и по другой причине: на него подумают в последнюю очередь. Конечно, это касается сугубо лишь учительского состава и учеников, в то время как в глазах полиции все будут одинаково равны, но учителя если что впрягутся за него, в этом Син был уверен. Темноволосый впервые за долгое время ощущал полное спокойствие и гармонию. Юноша с энтузиазмом отвечал на уроках, по переменам читал книгу и просто чувствовал себя самым счастливым. Будто вернулся в прошлое, где ещё не было никакого Чун Юня, но где он уже закрепил за собой статус. После последнего урока Син Цю неспешно вошёл в музыкальный класс. Все же, даже если угроза превосходства Чун Юня успешно отпала, сам темноволосый не должен расслабляться. Конкурс в этом году он просто обязан выиграть: этого ждёт вся школа, папа и, в первую очередь, сам парень. Победа ради того, чтобы показать всем то, насколько он силён в игре на пианино и как далеко всем остальным до него. Просто быть уверенным в том, что он и правда лучший среди всех остальных, как когда-то он пытался доказать это и матери. Интересно, она сейчас хотя бы интересуется его жизнью у отца? Если бы знала о том, что ее сын все эти два года является лучшим воспитанником школы, она бы гордилась им? Полюбила бы его? Син Цю ужасно не хотел признавать, что правда скучает по матери. Юный пианист разрывался сразу между двумя чувствами: ненавистью и любовью. Он не хотел принимать то, что до сих пор безумно жаждет материнской теплоты, которую никогда не получал. Син ненавидел эту часть в себе. Понимал, что как бы плохо к нему не относилась всю его жизнь мама, как бы она над ним не глумилась, он все равно любил и продолжает ее любить. Син многократно пытался вырезать из себя эти вязкие, тянущие тупой болью в груди чувства, с раскрытым ртом слушая рассказы отца о маме в плохом ключе, сам себе проговаривал все ужасные поступки, что она совершила, но его чувства были подобны коже: сколько бы ран и порезов он не нанёс, кожа в любом случае заживает. Иногда медленно, иногда оставляя шрамы, но она всегда заживает. А гордилась бы мама узнав, что Син Цю делал ради того, чтобы сейчас как ни в чем не бывало сидеть в классе со спокойной душой и с полной уверенностью того, что избавился от соперника хотя бы на время? Что победил первую битву в целой войне? Син Цю понимал, что ответы на все эти внутренние вопросы к самому себе были настолько очевидны, что даже не требовалось и минуты на размышления, однако лучше бы ответа он и не знал. Не знал, что у мамы сейчас другая семья, о чем однажды проговорился подвыпивший отец; не знал, что он нежеланный ребёнок; не знал, что своим рождением принёс в собственную семью много проблем и в конце концов стал главной причиной развода родителей. Лучше бы он ничего из этого не знал и, возможно, его жизнь развернулась бы по-другому. Если бы только он был нужен своей матери, может быть, он бы не был одержим идеей показать себя лучше всех и имел бы нормальную жизнь. В таком случае, он бы даже не коснулся фортепьяно, а кисти рук не украшало бы множество шрамов, которых Цю очень стыдился. *** Двадцать девятое ноября. За день до конкурса. Второй день без Чун Юня в школе. Поиски виноватого в произошедшем ученика не давали никаких плодов: сыщики из учительского состава, мягко говоря, не очень. Может быть, они даже и не искали его, просто сказав такую чушь, чтобы успокоить остальных учеников и создать иллюзию безопасности. Син Цю все также чувствовал себя лучше некуда и с улыбкой на лице ходил весь день. Единственное, что немного раздражало, это разговоры учащихся о Чун Юне, что доносились до ушей Син Цю каждую перемену. Ну ничего, скоро это должно пройти. После уроков Син Цю задержал учитель музыки. Они недолго поговорили о предстоящем конкурсе, преподаватель дал ему несколько наставлений и пожелал удачи. Все, как и в прошлые разы. Выходя из пустого класса и медленным шагом прогуливаясь по опустевшим коридорам школы, Син Цю ощущал странное тревожное чувство. Должно быть, это просто-напросто волнение, которое в принципе характерно каждому человеку перед важным событием. Дойдя до гардероба, Син Цю краем уха различил приглушённые звуки клавиш фортепьяно. Парень тут же замер на месте, внимательно вслушиваясь в мелодию и пытаясь ее узнать. Знакомые ноты одна за другой складывались в уме, выводя название произведения, от которого бросало в дрожь. Людвиг ван Бетховен, ”Лунная соната”, третья часть. Тревога, принятая пару минут назад за обыкновенное волнение, оказалась предупреждением его интуиции. Син Цю резко повернул голову в конец коридора, где находился тот самый музыкальный класс. Двигается к нему сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, и в итоге срывается на бег. У самой двери еле останавливается, поскальзываясь. Юноша громко обрывисто дышит, под звук пианино и грохот в собственных ушах нервно дергает ручку двери и сразу же устремляет взгляд в место, где стояло пианино. — Юнь? — Син Цю замирает в дверном проёме. Шок сковал его, от чего он был не в силах произнести что либо, кроме имя парня, что сейчас восседал на банкетке. Чун Юнь останавливается, медленно поднимается и поворачивается к темноволосому, неуверенно поглаживая свои руки. Полностью перебинтованные, но лишь в два слоя, от чего они не потеряли гибкость и он спокойно мог ими двигать, перемещаясь по ряду клавиш. — Привет, Син, — Чун Юнь сказал это слишком тихо, но темноволосый все равно смог его услышать. Син Цю, понемногу начиная ощущать сдавливающее горло нарастающее чувство отчаяния, на ватных ногах медленно приближается к Юню. Шаг осторожный, тихий и опасливый, будто подходил юноша не просто к своему однокласснику, а к зверю, что мог напасть в любую секунду. Присутствие Чун Юня в классе сначала казалось ему чем-то нереальным, будто просто ночной кошмар, однако чем дольше Син всматривался в силуэт светловолосого, тем больше убеждался в том, что он не спит и даже не помутился рассудком. Оба эти варианта были бы в несколько раз лучше для Цю, все что угодно, кроме того, что этот кошмар происходит наяву. Чем ближе тот подходил, тем яснее он видел выражение лица светловолосого: он был опечален, совсем не рад, и даже не зол появлению Син Цю. Парень все также продолжал стоять у пианино, наблюдая за постепенным приближением Сина к себе. Темноволосый, пару секунд раздумывая над чем-то, осторожно взял в свои руки ладони Юня, проводя по шершавым бинтовым повязкам большими пальцами. — Как ты… играл? Юнь, у тебя же…— Сбивчиво шепчет Цю, непонимающе рассматривая бинты на кистях рук светловолосого. — У тебя же порезы. — Син, зачем? — Вдруг произносит Чун Юнь. Син Цю растеряно поднимает на него свои широко распахнутые глаза. — Я знаю, что это ты сделал. Я не держу на тебя обиды или злобы, я просто хочу знать, почему ты так поступил. — Это не.. это… не я, — Голос начал предательски дрожать. И хоть юноша превосходно умел лгать, оправдываться, когда его поймали с поличным — было совсем не его коньком. Син Цю до сих пор не понимал, как светловолосый только что играл? Разве ему не было больно? Разве он мог так хорошо играть третью часть ”Сонаты” с травмами? А главное, раз он теперь в курсе, как поступит? Если решит пойти в полицию, то у его семьи совершенно точно хватит денег на хорошего адвоката, после чего Син Цю непременно исключат из школы. Плевать, какой штраф озвучат им с отцом в суде или сколько часов исправительных работ дадут темноволосому, самая главная утрата здесь — место в школе и статус, которым Син Цю безумно дорожил. Если Юнь напишет заявление, то для Цю это станет точкой невозврата. — Я не буду писать заявление. Врач сказал, что порезы неглубокие, заживут полностью за полторы-две недели, — Светловолосый уходит от ответа на главный вопрос, что буквально читался в глазах Син Цю. Понимание того, что Юнь сможет сыграть и завтра на конкурсе также, как сделал это и сегодня, заставляло Цю чувствовать полную обреченность и горькое поражение. Он просто уже не успеет ничего предпринять, чтобы вновь помешать Юню отправиться туда. По крайней мере, не сделать ничего так, чтобы Чун Юнь не мог знать точно, кто ему навредил. И… это значит, что Юнь все равно поедет на конкурс? Син Цю был так близок к тому, чтобы не допустить Юня к участию, и все равно облажался. Он прикладывал так много усилий все три месяца, особенно в последние две недели, так рисковал своей репутацией, так много врал всем вокруг, и в итоге этого все равно не хватило. Лицо светловолосого начинало медленно расползаться от копившейся влаги у Син Цю в глазах, капли которой, не удерживаясь под собственным весом, торопливо сползали вниз по щекам к подбородку. — Мне казалось, мы друзья. — Друзья? — тут же повторяет Син Цю и нездорово дергает краем губ в ухмылке. — Ты шутишь? — Он обессилено роняет голову вниз, торопливо вытирая мокрые дорожки слез на щеках. — Юнь, ты же не можешь быть настолько глупым. Ну просто не можешь, — Син Цю делает пару шагов назад и встаёт спиной к Юню. Наверное, просто хотел скрыть свои слёзы, никак не поддающиеся контролю, которые Юнь и так только что видел. — Тогда зачем ты мне помогал? Учил меня? Зачем ты это делал, если я тебе враг? — Чун Юнь не выдерживает и повышает голос. Он и сам уже на пределе. Когда он говорил, что не держит на Цю обиды, это в каком-то смысле было ложью. Только обидно ему было не от травмированных рук, а от того, что Син Цю так и не смог разглядеть в нем никого, кроме конкурента. Как жаль, что Юнь не успел объяснить Син Цю, что не гонится за статусами, не собирается отнимать у него место как в рейтинге, так и на конкурсе. Жаль, что сам он понял мотивы темноволосого только лишь позавчера, когда вернулся из больницы домой. Понял, из-за чего Син Цю постоянно его унижал, морил тренировками и придумывал безумно сложные задания для Юня, но он хотел услышать это сейчас от самого Син Цю. — Твою мать, Син, почему ты так поступаешь со мной? Ты эти три месяца только что и делал, что издевался надо мной, а я терпел. А знаешь почему? Потому что ты первый человек в моей жизни, кому все равно на то, кем является мой отец, сколько денег и фоловеров он имеет. Твое эпатажное поведение вводило меня в заблуждение, но я был рад, что ты не пытаешься как остальные передо мной стелиться. Я до конца надеялся, что мы сможем подружиться, если я перетерплю это твое поведение, твои поступки. Я думал, что… Он не успевает договорить. Син Цю стремительно поворачивается к парню и толкает в пианино, прижимая к нему. Светловолосый инстинктивно выставляет руки назад, попадая ими по клавишам, отчего в классе раздаётся безобразный звук. Одной ладонью Син закрыл Чун Юню рот, а другой схватился за воротник его рубашки, немного потянув его на себя. — Я тебя, блять, ненавижу. С твоим переходом в эту школу я потерял полное спокойствие, я спать по ночам не мог. Если бы ты сразу отказался от конкурса, если бы ты не был таким пиздецки идеальным, то твои руки сейчас не были бы все в бинтах, а я бы не говорил тебе эти слова. Ты сам завёл нас в такое положение и виноват в этом один лишь ты, — Раздражено проговаривает Син Цю. Вот сейчас Юнь уже выглядит напуганным и загнанным в угол, однако он не пытался освободиться от хватки Сина. Темноволосый делает несколько приводящих в чувства вздохов и продолжает уже без злости в голосе, а с горечью и тоской. — Юнь, ты же идеален, и жизнь твоя идеальна, у тебя оба родителя в семье и даже сестра есть. У тебя восхитительный слух, чуть ли не феноменальная гибкость пальцев и отличная моторная память. Ты за три месяца чуть не достиг того, к чему я шел последние десять лет, — С глаз Син Цю вновь россыпью сползают слезы. Голос ужасно дрожит, говорить все сложнее и сложнее. —Юнь, ты правда не понимаешь, почему мы бы никогда не смогли стать друзьями? Секунда молчания, и Син Цю взрывается громкими всхлипами, все так же продолжая держать Юня за воротник, опустив голову вниз. Теперь рот Чун Юня не был закрыт ладонью темноволосого, но и говорить тому было нечего. Син Цю наконец смог признаться, что он завидовал. Он завидовал полной семье Юня, не зная об обратной стороне медали, завидовал так называемому таланту юноши, не осознавая, что он профессиональнее него в три раза и что Юнь никогда бы и не смог превзойти его, сам не проиграв десяти лет. Син просто был разбит и потерян, из-за чего видел ситуацию под другим углом. Может, Чун Юнь и успел за три года обучения игре многому научиться, многое узнать, набить руку и играть чуть лучше других в школе, но его навыки никак не шли в сравнение с навыками Син Цю. Юнь никогда бы не смог забрать у него первое место в рейтинге, но, возможно, смог бы занять лишь второе. В аргумент этому можно было привести хотя бы те произведения, которые чуть ранее выбрали парни для конкурса. ”Лето” Вивальди у Син Цю, которое тот играл чуть ли не с закрытыми глазами, и третья часть ”Лунной Сонаты” у Юня, которую осваивать было невероятно трудно, но он смог лишь благодаря ежедневным многочасовым практикам как в школе с Сином, так и самостоятельно дома. Пока Син Цю надрывал горло в рыданиях, из последних сил цепляясь за одежду светловолосого, Чун Юнь не отталкивал его и ничего не говорил. Забинтованные, слегка дрожащие руки сами потянулись к спине Син Цю, и Чун Юнь обнял темноволосого, который сгорбившись и прижавшись к нему, выглядел словно котёнок. Пара мгновений, и Син Цю отпустил его воротник , перенеся ладони уже на плечи Юня. Иронично, что Син, пытаясь сломать Юня, сломался сам. — Все хорошо, Син Цю, теперь тебе не о чем волноваться. Я отказался от участия в конкурсе.