Тупые люди с их тупыми чувствами

Гэвин мрачно зыркнул на себя в зеркало. Выглядел он, мягко говоря, хуёво — всклокоченный, заросший, с кругами под глазами. Образцовый, блядь, торчок. Эрик-Энтони, очевидно, запамятовал сообщить ему о том, что у наркоты, которую он толкнул Гэвину в том клубе, была серьёзная побочка: откаты. Жёсткие, мучительные, выламывающие его нахер откаты, не дающие толком спать — как тут уснёшь, если у тебя в груди всё тянет и ноет от запоздалой, нелепой, бессмысленной возбуждённой ярости с истёкшим сроком годности? Дрых он за последние двое суток дай боженька суммарных пять часов. Урывками, будто бы в большом секрете от собственных эмоций — когда они немножко отступали. Затихали. Давали передышку. Впрочем, Гэвин и раньше не мог похвастаться здоровым восьмичасовым сном, так что потеря была невелика; плюсы пока перевешивали минусы. Плюсом было напряжённое задумчивое ебало Ричарда, пялившегося на него со своего рабочего места. Плюсом была благословенная пустота внутри, когда RK дотрагивался до его плеча. Плюсом было их спокойное, практически мирное взаимодействие, в ходе которого Гэвину не хотелось ни разобрать напарничка на винтики и гайки, ни отсосать его искусственный хер. Если, разумеется, таковой у Ричарда имелся. Ничего Гэвину не хотелось, ни-ху-я. И была в этом своя восхитительная, полузабытая прелесть. Плюсом было, наконец, то, что он лишил Ричарда основного аргумента в этой его уёбищной позиции «люди тупые, жалкие и слабые»: своей на него реакции. Видать, она, реакция эта, Ричарду здорово чесала самолюбие — ничем иным не объяснялось то, каким обеспокоенным выглядел он сейчас. Как будто бы даже немножечко раздосадованным. А Гэвину было похуй, смекаете? За это он готов был вообще спать перестать. Впрочем, были и другие нюансы. Гэвин хуярил таблетки уже неделю; фантастически спокойную и ровную неделю, за которую его девятнадцать раз спросили, не болен ли он; восхитительную неделю, в которую он не лишился премии, не подрочил на Ричарда в обоссанном толчке и не получил от того же Ричарда по ебалу за некрасивый срач. Но что-то происходило. В последние дни что-то происходило — с ним и с его телом. Может, этим и объяснялось то, насколько дерьмово он спал; эффект таблеток как будто бы слабел, потихонечку, по крупице сходил на нет, хотя Гэвин исправно закидывал под язык по четвертинке каждое утро. «Четверть и не больше», — сказал ему Эрик-Энтони. — Ладно, хуй с тобой, — вздохнул Гэвин и скорчил рожу отражению, не без труда проигнорировав соблазн выпить двойную дозу. О своей правильности он пожалел очень быстро — буквально спустя несколько часов. Ну, то есть. Сперва всё было в порядке. Всё было заебись и хорошо, о’кей? Они с Ричардом обменялись стандартными любезностями («Вам стоило бы уделять работе столько же внимания, сколько вы уделяете своей зависимости от кофеина, и показатели вашей раскрываемости взлетели бы до небес, детектив» — «Катись на хуй, чмо пластиковое»), Гэвин покопался в отчётах, сгонял с Тиной за шавухой за два часа до обеденного перерыва, выслушал мозгоёбство от Ричарда на тему халатности и неисполнения служебных обязанностей, и ни-че-го в нём не трепыхнулось в ответ на этот унылый дрочерский спич! Но потом был вызов. — Убийство, — сухо сообщил ему Ричард, пока они ехали на место преступления. — Возле клуба «Оргазм». — Понятия не имел, что ты знаешь это слово, — буркнул тогда Рид и отвёл взгляд, барабаня пальцами по собственному колену. Подумаешь. Всего-навсего тот клуб, где он и прикупил у Эрика-Энтони наркоту. В нём почти ничего не замерло и не напряглось — так, были одни отголоски эмоций, невнятные и невыразительные. В конце концов, у них с Эриком-Энтони была своя договорённость: не попадаться друг другу на глаза и не афишировать факт их… тесного сотрудничества. Детектив Гэвин Рид был чистеньким хорошим мальчиком, ага? Об убийстве, как он понял из дальнейшего унылого рассказа RK, сообщил кто-то из персонала: уборщица выносила мусор и узрела прямиком за баком… — Надеюсь, тебе понравится, Рид, — ухмыльнулся прыщавый коронёр, которому Гэвин когда-то выбил зуб, и сделал широкий приглашающий жест: мол, проходите, коллеги, чувствуйте себя как дома. Месиво из крови и кишок — вот что это было. Гэвин малодушно порадовался тому, что наркота намертво отбивала и физические проявления эмоций: можно сколько угодно проработать в полиции, но тебя всё равно потянет проблеваться от размазанных по стене внутренностей. Ричарду, ясен хер, все эти нюансы тонкой душевной организации кожаных мешков были до пизды. Ричард даже не стал спрашивать про свидетелей — скинул эту обязанность на него, пластиковый позёр, — только попёрся прямиком к месиву. Полюбоваться, что ли, на закат человеческой жизни? — Как вообще можно было так кого-то расхуярить? — философски вопросил Гэвин у его спины, стараясь не пялиться ниже. — Кто у нас подозреваемый, анальная граната? — С таким чувством юмора вам стоило попробовать себя в амплуа комедианта, — спокойно ответил Ричард. — Не понимаю, какая трагическая случайность привела вас в полицию. Гэвин набычился и шагнул к нему, становясь рядом. Открыл рот, собираясь сказать, что трагической случайностью было то, что Элайджа Камски собрал в своей Башне Извращенца первый прототип модели RK900… Не успел. Ни ляпнуть что-то, ни хотя бы отвернуться. Ёбаный Ричард измазал свои ёбаные пластиковые пальцы в ёбаной крови и сунул их в свой ёбаный ненастоящий рот. Гэвин издал странный звук, что-то между бульканьем и хрипом. Зрелище было отвратительное, мерзкое, жуткое, зрелище было… Блядь. Блядь, блядь, блядь. Он внезапно осознал — с ужасом, которого не ощущал в себе лет с шести, когда доказывал бате, что достаточно взрослый, чтобы посмотреть с ним хоррор про Фредди Крюгера, а потом едва в штаны не накладывал, — что то покрывало равнодушия, которым наркота укутывала его эмоции, вдруг будто бы сползло. И под ним, под этим слоем спокойствия, оказалось омерзение, и волнение, и ещё какое-то совершенно мучительное возбуждение, потому что знать, что Ричард только что проглотил кровь какого-то зверски распотрошённого чела, — это было одно, а вот видеть, как он облизывает свои пальцы, эти, блядь, длинные тонкие пальцы с сенсорными датчиками на подушечках… Ему стало дурно. Он ощутил, как прилипла вдруг к потной спине толстовка, как выступила испарина на висках… — Детектив? — окликнул его Ричард, и его голос донёсся до Гэвина будто бы сквозь вату, словно RK был очень далеко от него — не на расстоянии прикосновения. — Вы в порядке? Гэвин открыл рот, чтобы сказать, что с ним всё заебись и что Ричард может катиться в пизду… Но сил хватило лишь на то, чтобы на ватных ногах доковылять до ближайшего укромного уголка, зажимая рот дрожащей ладонью, и его вырвало — больно, со спазмами, одной желчью с кофе. Сердце колотилось как бешеное. Ладони, спина, шея — всё ощущалось мокрым и липким от пота, и под пронизывающим ноябрьским ветром его начало трясти. Внутри было… была какая-то тяжесть, какой-то ком — Гэвину хотелось выблевать его тоже, и он не сразу понял, что этот ком был клубком эмоций. Дошло — когда на его загривок опустилась чужая ладонь, и его подбросило, и выломало, и переебало отдачей, которую он уже забыл; тем, что вызывали в нём эти прикосновения. — Гэвин, — произнёс Ричард со странными механическими нотками в голосе. (Не зови меня, блядь, по имени. Никогда… ни за что в жизни не зови.) Он дёрнулся, уходя из-под этой чудовищной близости. Вытер рот рукавом толстовки. Выпрямился. И прохрипел, не поворачиваясь к RK лицом: — Всё ок, жестянка. Необязательно было меня лапать. Очевидно, язвительный тон, который он выдавил из себя с таким трудом, Ричарда взбесил. — Не знал, что вы такой впечатлительный, — ответил он сухо и холодно, и не было в модуляциях его голоса того обеспокоенного скрежета, который резанул Гэвину уши до этого. — Завали ебало, — процедил Гэвин, часто и неглубоко дыша: спокойствие и самообладание возвращались медленно, почти издевательски. — И давай уже свой анализ этой хуйни. Не зря же облизывал. Впрочем, он не слушал. Просто размеренный монолог Ричарда приводил в чувства и ещё — давал ему лишние минуты на то, чтобы взять себя в руки. Блядская наркота. Блядский Эрик-Энтони. Блядский Ричард. Ричард не трогал его на протяжении оставшегося рабочего дня. Ни пока они опрашивали посетителей и работников клуба (к огромному облегчению Гэвина, давнего знакомого среди них не обнаружилось), ни пока заполняли протоколы, ни пока планировали на завтрашний день посещение семьи убитого: Уолтера Эдинсона, тридцать семь лет, в крови обнаружены следы «красного льда» и ещё… Да-да-да. Заткнись уже, тостер. Но, когда они припарковались возле участка и Гэвин потянулся к ручке двери — съебаться бы поскорее из тачки, — на его запястье неожиданно сомкнулись чужие пальцы. На мгновение ему стало нечем дышать. Его внутренности всколыхнулись, но подавляющее их одеяло вернулось на своё законное место спустя долю секунды, пусть она и показалась Гэвину невыносимой. Было облегчением ощутить это сейчас, когда Ричард держал его в своей хватке. — Отпусти, — раздражённо дёрнулся Гэвин. — Ну, чё пристал? — С вами что-то происходит, детектив, — негромко произнёс Ричард, сверля его самым неприятным из всех своих криповых сканирующих взглядов. — Ага, блядь, — недовольно отозвался Гэвин, — происходит: до меня доебался говорящий пылесос. Ричард едва уловимо поморщился и сухо заметил: — Ваши попытки пошутить неуместны в сложившейся ситуации. То, что случилось на месте преступления… Где-то под слоем безразличия шевельнулись беспокойство и ещё что-то сродни унижению или, быть может, стыду. — Мы не будем это обсуждать, — прорычал Гэвин сквозь зубы. — Я просто траванулся, понял? Сожрал сегодня несвежую шаурму. С людьми такое случается. Ричард смотрел на него так, будто знал — и знал в точности, — что дело было совсем не в отравлении и даже не в его впечатлительности. Но Гэвин не собирался сдаваться без боя — он снова дёрнул запястьем (и снова безрезультатно) и рявкнул: — Да отвалишь ты или нет? Складывается впечатление, Ричи, что ты до меня домогаешься. Уловка сработала — RK отдёрнул руку так резко, будто обжёгся, и выражение лица у него сделалось оскорблённое. Гэвин попытался проигнорировать полузадушенный всплеск глухой злой боли где-то в животе. Ёбаный Эрик-Энтони. — Хорошего вечера, жестянка, — буркнул он и, пользуясь предоставившейся возможностью, съебался из машины со скоростью света. А на следующее утро, проигнорировав доводы рассудка и осуждающий взгляд царапающей его лодыжку Картошки, закинулся двойной дозой. Не отвалится же у него, в конце концов, жопа.