Звезда гарема

      Клод Фролло лежал, свернувшись калачиком под ватным одеялом, его била крупная дрожь и несчастный Хаджи не знал, как ему помочь. От еды и питья священник отказывался, голову из-под одеяла не показывал. Он всё ещё не мог забыть события прошлой ночи. Началось всё с того, что злодейка-принцесса велела стражникам раздеть архидьякона; когда с него сорвали всю одежду, она одобрительно подняла бровь, затем отдала новый приказ. Священника поставили на колени и, задрав голову кверху, заставили его проглотить какой-то горькой настойки, которую принцесса достала из сундука в изголовье постели. А дальше он согрешил, сначала один раз, затем ещё несколько. Стражники только на рассвете вытащили его из постели принцессы, грубо завернули в простыню и потащили к себе. Сейчас он страдал от сознания собственной никчёмности. Надо было соглашаться на кастрацию, истории известны случаи великих подвижников-скопцов. Вместо этого он так неразумно радовался своему «спасению», но вот как всё обернулось! Слёз не было, да и какие слёзы помогут тому позору, что он вчера пережил. Колдовское зелье, которым его напоили, придало ему чудовищную мужскую силу. Священник вздрогнул при воспоминании о сладострастных стонах этой похотливой кошки! Когда он отказался от ужина, взволнованный Хаджи вышел за главным евнухом. Гюль-ага явился сердитый и непримиримый, но увидев, в каком состоянии пребывает Клод, даже он словно сжалился.       — Выйди, — велел евнух мальчику, затем подошёл к скорчившемуся архидьякону и заговорил тоном, близким к сочувственному. — Не расстраивайся так, Немо, от этого ещё никто не умирал.       Архидьякон прижался лбом к стене, старый евнух погладил его сквозь одеяло по лысой голове.       — Ну, полно, я, слава Создателю, был избавлен от подобных испытаний и прожил свою жизнь достойно, — он откашлялся. — Хотя иногда меня смущали мысли о том, что никогда не смогу познать женщину, но, глядя на тебя, я понимаю, что не все созданы для постельных битв.       Клод резко обернулся и схватил старика за руку.       — Помогите мне бежать! — с мольбой смотрел он в гладкое стариковское лицо. — Умоляю, я здесь не выживу, эта женщина…       — Молчи, несчастный! — сдавленным голосом прервал его евнух, сердито вырывая руку и поднимаясь на ноги. — Речь идёт о любимой младшей сестре падишаха и вдове могущественного Мустафы-паши! Нет женщины, которая пользовалась бы большим уважением в нашей стране! Ты не должен ей перечить, «учи» её, — сказал он с нажимом. — Отдавайся полностью вашим занятиям и, ради Всевышнего, не гневи её!       Клод смотрел на него красными бессонными глазами, остатки волос были всклокочены. Он медленно сел, демонстрируя евнуху, что полностью обнажён, тот с досадой отвернулся.       — Слушай, Немо, прикройся! Так не годится, тебе ведь Хаджи прислуживает, не пристало мальчику видеть то, чего он лишился!       Клод натянул на себя простыню.       — Насчёт одежды не беспокойся, уже всё готово, после бани тебе выдадут новый комплект, — тут Гюль-ага вздохнул. — Госпожа распорядилась, чтобы тебя и сегодня привели на урок.       Архидьякон со стоном спрятал лицо в ладонях, евнух поспешил выйти из комнаты. Нет, ему доводилось видеть слёзы девушек-чужеземок, которые после ночи с покойным пашой не могли скрыть огорчения. Но очень скоро они утешались и принимались с нетерпением ждать, когда их вновь позовут. Хотя, имея такую страстную супругу, покойный Мустафа-паша не мог оказывать внимание всем обитательницам своего гарема. Фатима-султан, слишком хорошо знающая о своём исключительном положении, к девушкам была добра, но несчастного пашу заездила до смерти — по крайней мере, так считали все вокруг. Она три года вела жизнь примерной вдовы, пока прошлой зимой не потребовала найти себе учителя-француза, говорят, сам султан пытался вразумить её, предлагая учёную калфу из Французского королевства. Но, если Фатима-султан чего-то желала, то реки потекут вспять, а она этого добьётся. По указу падишаха его главный визирь распорядился осторожно добыть учёного старца и сделать это так, чтобы не вызвать скандал во Франции, с чьим королём у их государства были хорошие отношения. Худо-бедно приказание было выполнено, только вот старец оказался не таким уж и старым, к пущей радости Фатимы-султан. Стража во внутреннем дворце паши состояла из вышколенной немой гвардии, на всём этом деле лежала печать самой глубокой тайны. Гюль-ага только вздыхал, но со своей стороны сделал всё, чтобы забавы госпожи не стали достоянием гласности. Одного они не учли — того, что несчастный француз будет вовсе не рад превратиться в одалиску. Гюль-ага вновь тяжело вздохнул, да, ему всё труднее было выполнять свои обязанности.       Когда главный евнух проходил мимо комнаты, где девушки-одалиски трудились за вышиванием, одна из них — хорошенькая шатенка с озорными глазами, — оставила работу и, обменявшись взглядами с подругами, побежала за стариком. Гюль-ага вздрогнул, когда его под локоть взяла Айше и, ласково воркуя, принялась расспрашивать об учителе.       — Откуда ты знаешь? — нахмурился евнух, воровато оглядываясь.       — Не бойся, дальше гарема слухи не пойдут, — зашептала Айше. — Скажи, а он и правда… целый?       — Что за вопросы?! — Гюль-ага нахмурился. — Смотри, как бы не получить тебе за болтливый язык плетей!       — Хорошо, хорошо, — она мило улыбнулась, отчего на круглых щеках показались ямочки.       Старый евнух умилился, у него была слабость к этой девушке, он погрозил ей пальцем и важно прошествовал дальше. Айше вернулась на своё место и на взволнованный шёпот подруг ответила нетерпеливой гримаской.       — Старый хрыч ничего не говорит, — но тут её прекрасные глаза вновь озорно сверкнули. — Надо будет Хаджи расспросить.       Калфа прикрикнула на них и одалиски вновь принялись за работу, они найдут способ переговорить с мальчиком-евнухом.       

***

      Клоду пришлось поесть и сходить в баню, после того, как дрожащий Хаджи передал ему слова Гюль-аги, что строптивого неверного искупают насильно и покормят через рожок, как младенца. В бане он сердито позволил Хаджи себя искупать и облачить в чистое одеяние, затем его вновь повели коридорами до покоев принцессы. Фатима встретила его в обольстительном полупрозрачном наряде, надо сказать, что если отстраниться от того факта, что она была злобной тиранкой, внешне сестра султана была очень хороша. Её спелое выхоленное тело невольно волновало архидьякона, хотя сейчас, без действия горького зелья, он был уверен, что не поддастся соблазну. Женщина, словно испытывая угрызения совести за вчерашнюю ночь, сама подошла к нему и, взяв за руку, подвела к накрытому столику.       — Хватит дуться, Немо, ты ведь понял, как себя должен вести, — она ласково усадила его, а сама устроилась рядом. — Поешь, а потом мы продолжим, — женщина говорила с ним на французском языке.       Клод затравленно огляделся: за дверью были верные стражи, перед ним сидела тигрица. За что Господь его покинул?! На ум пришла красавица-цыганка, видимо, из-за его страсти ему было послано такое испытание — стать забавой для этой мелкой хищницы. А Фатима улыбнулась белыми острыми зубками и, взяв сушёный персик, отправила его себе в рот. Священник увидел на столе нож, не раздумывая, он схватил его и приставил к своей шее. Принцесса перестала жевать и раскрыла рот от изумления.       — Я скорее дам себя убить, чем позволю тебе ещё раз надругаться надо мной! — веско произнёс священник, прижимая лезвие к белой шее.       — Поранишься, дурак, — она нахмурилась. — Ты ведь вчера сам меня захотел.       — Это всё то зелье, которым ты меня опоила, — его глаза сверкали, на щеках показался румянец.       Фатима поднялась, теперь она нависала над ним, затем она властным движением положила свою маленькую смуглую ручку на его руку, сжимающую нож. Клода словно парализовало, ведьма без труда отняла у него нож и швырнула его подальше, затем нежно погладила его по щеке.       — Ты какой-то взбудораженный, — она оставила его, вполне уверенная, что он не повторит попыток завладеть ножом.       Священник и правда остался сидеть на своём месте, понуро опустив голову, вскоре она подошла к нему и протянула фиал с вчерашней горькой жидкостью.       — Пей, — её темные глаза завораживали, лишая способности сопротивляться.       Он машинально осушил фиал и почувствовал, как по жилам разлился огонь, женщина счастливо засмеялась, когда её подхватили сильные руки и понесли к кровати. И вновь он согрешил, а потом ещё несколько раз.       

***

      Следующим утром, целуя чёрные кудри своей мучительницы, он выговорил себе ночь спокойствия.       — Я не молод, моя прелесть, — Клод постарался говорить чрезвычайно мягко. — Мне нужно время, чтобы восстановить силы, дабы я мог порадовать тебя.       Она мило улыбнулась и потёрлась, как большая кошка, лицом о его грудь.       — Язык твоей родины так красив, — произнесла она полусонно. — Хорошо, сегодня ты отдохнёшь.       — Благодарю, моя госпожа, — он запечатлел на полных губах долгий поцелуй.       Выбраться из нежных объятий ему удалось ещё не скоро, Клод самостоятельно оделся и, низко кланяясь, вышел вон. В своей комнате он в беспамятстве упал на кровать, встревоженный Хаджи накрыл его одеялом.       

***

      Проснувшись в сумерках, Клод наскоро поел, затем они с Хаджи сходили в баню, а когда вернулись в свою комнату, уже наступило время для вечерней молитвы. Мальчик выбежал, но на этот раз второпях он забыл запереть дверь. Клод выглянул — стражники тоже отсутствовали, значит, все ушли на молитву — это был шанс! Священник схватил шерстяной плащ, который надевал на прогулки, и быстро на цыпочках побежал к знакомому выходу в сад. Здесь его ждала ещё одна удача, двери никто не охранял! Ликуя про себя, Клод выскользнул за дверь в объятый темнотой сад, снега уже не было, ноги увязали в мягкой жирной земле. Но не важно! Он знал, как добраться до ближайшей стены, там, надеясь на свою физическую крепость, архидьякон рассчитывал взобраться наверх и вырваться из заточения. За стенами должен был быть город, во время прогулок до него то и дело доносились обрывки каких-то разговоров и ослиное ржание. В темноте стена казалась неприступной, Клод вознёс молитву Богоматери и ринулся на её штурм. Говорят, горные козы обладают способностью ходить почти по отвесным склонам — судя по тому, как раз за разом Клода ожидали неудачи, горным козлом ему не быть. Он ободрал себе пальцы, пытаясь ухватиться за малейший выступ, и бесчисленное количество раз падал на влажную землю. Прекратить попытки его вынудило только отчётливое покашливание за спиной, повернувшись, он увидел силуэты Гюль-аги и десятка стражников, которые тихо, как мыши, стояли немного в стороне.       — Ты закончил развлекаться? — поинтересовался евнух.       — Да, — тяжело дыша, ответил Клод.       — Вот и славно!       Стража схватила священника и повела его во дворец. Первым делом несчастного отвели в баню, где его ожидал Хаджи. Эта первая бесславная попытка побега не имела никаких последствий, только вот на следующий день его не позвали в покои к принцессе. Клод только возрадовался и всё время он провёл, раздумывая над тем, как ещё можно сбежать. Баня исключалась, не хотелось ему оказаться за пределами дворца в чём мать родила. Через сад не получится, так как зловредный Гюль-ага, судя по всему, усилил охрану и велел стражникам совершать намаз строго на своём посту. На Хаджи особой надежды не было, да и не хотелось подставлять мальчика. Весь день архидьякона одолевали невесёлые мысли, они продолжились почти неделю, так как принцесса его к себе больше не вызывала, чем бесконечно радовала. Его осенило в один из дней, когда Хаджи принялся менять постельное бельё. Клод вспомнил о прачках с мыса Террен, которые стирали на капитул, может быть, и в этом дворце стирку передавали вовне.       — А куда вы передаёте грязное бельё? — спросил он, с трудом подбирая греческие слова, настолько сильно забилось сердце.       — Известно куда, — беззаботно ответил Хаджи. — Сейчас я принесу корзину и туда сложу бельё, потом эти корзины со всего дворца отнесут к вознице, а он уже повезёт к прачкам.       Это была большая удача! Когда Хаджи вернулся с большой корзиной, Клод понял, что Господь наконец его услышал — при желании он мог бы поместиться там. Мальчик, напевая, небрежно кинул постельное бельё в корзину и понёс её к выходу.       — Стой! — Клод подозвал его. — У меня для тебя задание, скажи страже пусть отнесёт корзину.       Хаджи моргнул.       — Господин, я быстро, а потом можете мне приказывать, — сказал он высоким голосом.       — Нет, найди Гюль-агу и скажи ему, что я желаю поговорить с ним, только срочно! — Клод говорил властным тоном и маленький евнух весь словно сжался.       — Хорошо, господин, — он поклонился.       — Не забудь велеть страже отнести корзину к выходу.       Хаджи бросил на него задумчивый взгляд, после чего улыбнулся и с готовностью закивал. Когда дверь за мальчиком закрылась, священник стремительно залез в корзину, накрывшись сверху простынёй. Видимо, от отчаяния он совершенно дошёл до предела, раз решил испробовать этот невероятный способ. Возможно, его раскроют сразу по тяжести корзины, а, может быть, обнаружат, когда станут выгружать бельё в повозку. Неважно, если был хотя бы крохотный шанс спастись, следовало его использовать. Не станет архидьякон Жозасский жалкой игрушкой в руках капризной сарацинской принцессы! При мысли о Фатиме и её прекрасном теле у него промелькнуло что-то вроде сожаления, но гордость превозобладала. Он не любил её, а, значит, не было никакого оправдания тому непотребству, что они вдвоём творили. Двери раскрылись и один из стражников подошёл к корзине, к ужасу и одновременно восторгу архидьякона здоровяк с лёгкостью оторвал корзину от пола и понёс её, словно это какой-то пустяк. Клод молился, но спокойный мерный шаг этого человека говорил о том, что он, слава небесам, ничего не заподозрил. Сквозь прутья корзины священник мог следить за дорогой, вскоре его сердце бешено заколотилось, когда из длинного коридора они вышли к свету и он увидел ряды других корзин с бельём. Стражник опустил свою ношу, архидьякон затаился, но тут же вздрогнул, когда сквозь слой простыней в него болезненно уткнулась деревянная палка.       — Немо, выходи, — послышался ненавистный голос Гюль-аги.       Священник сердито выпрямился, он увидел главного евнуха и стражников. Старик укоризненно качал головой.       — Я рассчитывал, что ты проявишь больше благоразумия, — произнёс евнух, делая знак стражникам взять священника под руки.       — Разве я похож на благоразумного человека? — угрюмо спросил архидьякон. Ему не ответили.       

***

      Вечером Хаджи отвёл его в баню, а затем проводил до покоев принцессы. Фатима была одела в платье из зелёного шёлка, на чёрных волосах покоилась витая золотая диадема с изумрудами. Когда священник вошёл, она подняла на него опечаленный взгляд.       — Почему ты такой строптивый? Неужели тебе здесь плохо? — спросила она по-французски, мягко показывая ему присесть рядом с ней на кровати.       — Не в этом дело, госпожа, — он устало сел рядом. — Я большой грешник, мне нельзя было отрекаться от Бога, но из-за вашего снадобья я не смог себя сдержать.       Она некоторое время испытующе рассматривала его, затем звонко рассмеялась и, когда он вопросительно посмотрел на неё, полезла к изголовью, чтобы достать уже знакомый священнику фиал.       — Ты про это снадобье говоришь? — она передала ему флакон, чтобы он лучше рассмотрел.       — Да, госпожа, — Клод печально улыбнулся. — Вам смешны мои страдания, но я отказываюсь его пить.       — И не надо, — женщина крикнула.       Дверь отворилась и вошли два стражника, она забрала флакон у священника и передала им. Один за другим здоровяки выпили горькую жидкость, Клод с опаской следил за ними — пусть они и евнухи, но кто их знает, как отреагируют стражники на бодрящее зелье. Но ничего не произошло, только один из них широко зевнул, а другой подавил зевок. Фатима велела им уйти, когда двери закрылись, она вновь присела рядом со священником и взяла его за руку.       — Я тебя поила успокаивающей настойкой, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Ты был слишком взбудоражен, всё остальное ты делал сам.       Клод не верил собственным ушам: да как такое возможно, он ведь чётко ощущал действие настойки! Принцесса, между тем, села ему на колени и, обвив руками шею, нежно поцеловала. Затем они согрешили, сначала раз, а затем ещё несколько, вот тогда-то священник и понял, что попал в плен куда более страшный, чем привык считать — в плен собственной плоти, которая раз за разом его предавала.