Глава 10. Обретение брата
30 декабря 2022 г., 00:01
В одно утро в середине апреля у ворот дворца покойного Мустафы-паши объявились трое: толстый купец Ахмет, какой-то светловолосый юноша и женщина в странного вида бурке. Встревоженный Гюль-ага лично вышел навстречу незваным гостям в сопровождении стражи. Когда Ахмет перевёл слова Жеана о его деле, главный евнух про себя возблагодарил Всевышнего. Школяр передал Гюль-аге письмо епископа, затем стража повела его и Квазимодо внутрь дворца, купец Ахмет подошёл к своей закрытой карете и с удовольствием дал увезти себя подальше от этих забот. Евнух велел помощникам отвести гостей в свободные покои и накормить их, а сам поспешил к госпоже.
Фатима уже проснулась, она просматривала поданные управляющим отчёты, когда доложили о приходе Гюль-аги. Немо на рассвете отправился в свою комнату, его угрюмый настрой всё больше тревожил султаншу. И, хотя его пыл и самоотдача радовали её, но не могло быть и речи, чтобы так продолжалось дальше. Немо вгонит себя в могилу раньше срока, он даже на прогулках теперь всё чаще присаживался у бьющего фонтана и неподвижным взглядом смотрел на играющие струи воды. Донесения о самочувствии её фаворита приводили Фатиму-султан в состояние, близкое к отчаянию. Что ему ещё требовалось? Она пыталась напрямую узнать, но тот всякий раз закрывал ей рот поцелуем и тем самым отказывался говорить. Приход взволнованного евнуха не предвещал ничего хорошего. После пышного приветствия Гюль-ага поведал, что у них гости, один назвался братом Немо, а другой был его немой воспитанник. Фатима широко распахнула свои выразительные глаза, в следующее мгновение евнух передал ей запечатанное письмо епископа. Ловким движением, с помощью острого ножа, султанша вскрыла послание и углубилась в чтение, в конце она больно прикусила нижнюю губу, после чего отдала письмо Гюль-аге. Тот прочёл и побледнел, письмо было написано на двух языках — латинском и греческом, оно содержало невероятные сведения о Немо.
— Значит, его зовут Клод Фролло, — задумчиво протянула султанша, затем вновь взялась за калам и отдала приказание Гюль-аге. — Пусть их накормят и помоют, вечером приведёшь их в мои покои. И распорядись сегодня подготовить небольшой пир, — чёрные глаза сверкнули. — Нам следует достойно проводить Немо.
Евнух с поклоном удалился, он шёл по гулким коридорам дворца с неясным ликованием, как будто даже помолодел. Гюль-агу расстраивала вся эта история с чужеземцем и очень хорошо, что она пришла к своему логичному завершению. Немо ему даже нравиться стал, но одного взгляда на этого человека хватило, чтобы признать в нём свободолюбивую птицу. Ворона. Тут евнух улыбнулся своим мыслям.
Жеана и Квазимодо хорошо накормили, а чуть позже отвели в баню, но специально вызванные банщики разбежались в ужасе при виде разоблачённой Исиды — раскрывшегося уродства Квазимодо. Жеан, звонко хохоча, постарался объяснить на древнегреческом, что горбун не опасен. Еле как буря в стакане воды успокоилась. Мытьё школяру понравилось, он себя чувствовал превосходно, а вот бедняга Квазимодо страдал, но ещё больше страдали те, кто мыл его. После купания Жеана обрядили в лёгкие восточные одежды, а вот на Квазимодо, видимо, подходящего размера не нашлось, ему пришлось одеться в свою не очень чистую одежду, зато горбуну преподнесли новую бурку. После бани они некоторое время находились в той небольшой комнатке, куда их поместили изначально, затем за ними зашёл молодой евнух.
Клод, как всегда, чувствовал уныние, опять он вспоминал Париж и собор, вновь терзался дурными предчувствиями. Воображение рисовало картину того, как Жеана в пьяной драке проткнули ножом, или как Квазимодо изгнали из колокольни, а горожане устроили на него охоту, как на дикого зверя. Иногда он представлял то, что Эсмеральда связалась с каким-то проходимцем и теперь вынуждена была продавать себя за пригоршню медяков. Всё это мучило его, лишало сна и аппетита, единственное время, когда он становился спокоен и даже весел, было время, проведённое в объятиях принцессы. Сегодня, когда он пришёл в её покои, он увидел богато накрытый стол и Фатиму, одетую в чёрное платье с таким же шёлковым платком на голове. Он поцеловал её руки, она нежно улыбнулась.
— Завтра ты станешь свободным, Клод, — произнесла принцесса, усаживая его рядом с собой.
— Откуда? — он оторопело смотрел на неё.
— О, я много знаю, например, что ты важный священник на своей Родине и что мой брат, наш падишах, будет крайне недоволен, если ты останешься под моим кровом, — женщина мягко похлопала его по руке. — К тому же у меня есть подарок для тебя.
Тут она хлопнула в ладоши, двери распахнулись и изумлённый Клод увидел входящего в покои младшего брата и Квазимодо с накинутой наподобие плаща буркой. Священник, не в силах сдержать радости, поднялся на ноги, Квазимодо упал на колени, а Жеан остался стоять с широкой улыбкой на лице. Заметив даму, школяр тоже опустился на колени.
— Встаньте, — по-французски велела Фатима.
— О, мадам говорит на нашем языке! — с обворожительной улыбкой воскликнул Жеан, он обернулся и жестом показал Квазимодо подняться на ноги.
Клод подбежал к своим мальчикам и заключил их в объятия. Слава небесам, живые и, кажется, вполне здоровые!
— Что вы здесь делаете? — с лёгкой тревогой спросил он.
— За тобой приехали, — усмехнулся младший Фролло. — Да, Клод, загостился ты, а у меня, между прочим, закончились деньги.
Старший брат вновь обнял его. Султанша с интересом наблюдала за развернувшейся картиной, никогда она не видела своего Немо таким жизнерадостным. Она пригласила всех сесть за стол, Клод присел рядом с ней, женщина хлопнула в ладони и двери распахнулись, пропуская танцовщиц и музыкантов. К столу подбежали расторопные слуги, чтобы помогать гостям во время пира. Клод по настоянию принцессы ел, сама она пила только разбавленное вино, не притрагиваясь к еде. Жеан и Квазимодо с аппетитом ели, оба нашли пищу не просто годной, но вовсе превосходной. Начавшиеся танцы приковали к себе внимание молодых людей: никогда прежде им не доводилось видеть ничего интереснее. Девушки танцевали, извиваясь всем телом, повинуясь ритму непривычной музыки. В какой-то момент Жеан даже начал хлопать в ладони, чем вызвал лёгкую улыбку на губах султанши. Клод с тревогой следил за Фатимой, она выглядела спокойной, но губы как-то странно кривились, будто она сдерживала плач. Квазимодо следил единственным глазом за выступлением танцовщиц, но ничего сверх обычного любопытства они в нём не будили, а вот еда пришлась по вкусу. Когда девушки закончили танцевать и получили плату, они вышли, пятясь, из покоев. По знаку принцессы слуги быстро убрали со стола и унесли остатки еды. В комнате воцарилось молчание, но продлилось оно не долго.
— Поскольку завтра мой учитель отбывает к себе, то я в знак своего расположения хотела бы, чтобы вы приняли мои скромные дары, — заговорила Фатима, улыбнувшись Жеану, после этого она в третий раз ударила в ладони.
Раскрылись двери, пропуская евнухов, которые несли два сундука, позади них двигался Хаджи, который нёс на вытянутых руках поднос из полированного серебра, на котором лежал пузатый кожаный мешок. Началась демонстрация даров. В первом сундуке находился прекрасный чёрный шёлк, блестящий и прочный, который был, очевидно, предназначен для пошива сутаны. Когда открыли второй сундук, в воздух поднялось облако ароматов — там были драгоценные специи: перец, шафран, анис, гвоздика, корица и многое другое. Квазимодо пару раз шумно чихнул и слуги поспешили закрыть крышку сундука. Наконец вперёд вышел Хаджи, он опустился на одно колено и протянул Клоду поднос.
— А здесь плата за то, что вы хорошо учили меня языку своей родины, — сказала с тонкой улыбкой Фатима.
Клод поднял увесистый мешок, а когда раскрыл его, то Жеан испустил восхищённый возглас — внутри были золотые монеты. Архидьякон, который до этого лишился дара речи, вполне собой овладел.
— Ваше высочество, ваша щедрость безгранична, но я не могу принять эти дары, — произнёс он с достоинством.
Жеан услышал, как в его глубине души вопит от возмущения противный голосок алчности. Ну, Клод всегда так, богатство само плывёт в руки, а он сейчас демонстрирует свою никчёмную гордость. Хаджи в это время искоса поглядывал на Квазимодо: столь прекрасного урода ему видеть ещё не доводилось! Принцесса свела чёрные брови и священник внутренне затрепетал.
— Неужели вы хотите сказать, что мои дары недостаточно хороши для вас? — она хлопнула ладонью по столу.
К изумлению Жеана, его гордый брат опустился на колени и поцеловал руку сердитой женщины. Архидьякон вспомнил, что в последний раз видел её в таком состоянии в ночь их первого свидания, дабы не провоцировать беды, он решил покориться.
— Нет, моя госпожа, — ответил он тихо. — Просто это я недостоин вашей милости.
— Ты прав, поэтому сегодня будет последний урок, — сказала она, заметно смягчаясь, затем велела слугам уносить дары.
Фатима поднялась и это был знак для всех, Жеан и Квазимодо тоже встали.
— Завтра на рассвете вас отвезут в порт и там доставят на судно, которое домчит вас до Марселя, — произнесла она деловито. — Это наша последняя встреча.
Жеан изящно поклонился, Квазимодо неловко последовал его примеру. Затем слуги увели гостей, оставив священника и его даму одних. Последний урок был самым сладким в череде предыдущих ночей. Последний раз целуя её губы, он думал, что никогда не забудет этих мгновений. Ну что же, в этой жизни разлуки неизбежны. Он покинул её на рассвете и до условного часа, пока за ним не пришли, молился. На прощание он одарил Хаджи десятком золотых монет и предложил поехать с собой, Фатима разрешила забрать мальчика, если тот не возражал. Но маленький евнух низко поклонился и отказался.
— Это мой дом, господин! Не думаю, что я бы смог жить в вашей прекрасной стране, — он ещё раз поклонился и Клод похлопал его по плечу, славный старательный Хаджи оказался мудрее многих.
Путь до Марселя прошёл как в тумане, оказавшись на берегу, Жеан поспешил устроить их на лучшем постоялом дворе и заказать новую одежду. Для Клода шили сутану из подаренного шёлка, для Квазимодо и Жеана новый, немного щегольской наряд. Монеты Клод отнёс в контору еврейского ростовщика и получил по ним твёрдые векселя. Также уладили дело с Жаком-головорезом, который за свои труды получил сотню ливров. Пока они ждали в Марселе, когда пошьют одежду, и нанимали подводу, Клод то и дело смотрел в сторону моря. Он не мог объяснить природу собственных чувств. Как только они ступили на французский берег, с него спало оцепенение, архидьякон словно ожил и по мере сил помогал деятельному школяру. Но, оставшись по ночам в одиночестве своей комнаты, он доставал кривой кинжал, подаренный принцессой, и гладил драгоценные камни, которыми были украшены рукоять и ножны. Вспоминалось красивое смуглое лицо с полным властным ртом, пышное щедрое тело и то ощущение покоя, которое на него снисходило рядом с ней. Клод прятал кинжал и ещё долго не мог уснуть, теперь, когда всё было позади, он не мог решить — рад ли своему чудесному освобождению или нет?
