Clearly not brotherly love

      Эта скукота на парах просто выматывала. Делать нечего, только слушать этот противный голос преподавательницы, которая объясняет ну-очень-важную-тему. Обессилено рухнув головой на парту, Хван утомленно простонал про себя. А ведь прошло меньше тридцати минут с момента начала первой пары. Рука соседа по парте, Ли Минхо, мягко коснулась темной макушки, понимающе поглаживая пряди запутавшихся волос. — Скажи, как долго мы продержимся? — прошептал Хван. Минхо пожал плечами, а Хенджин словно это увидел, почувствовал, и издал не менее уставший стон. Было невероятно скучно. Телефон предательски сел, потому что его соседу по комнате, Феликсу, ну-очень-нужно-было-кое-что-зарядить, а розетка была всего одна. Хотя Хван говорил купить этот чертов переходник, но у обоих просто руки не доходили. Да что уж тут врать, им просто лень. Учиться никогда не нравилось Хёнджину, но всё-таки делал это ради благополучного будущего. Но это же просто невозможно! Как должно быть интересно слушать очередные ненужные термины по философии и подобные скучные темы? Но сдавать сессию рано или поздно всё-таки надо, хотя, может, прокатит за красивые глазки. Но, кстати, в отличии от Хвана, Феликс всегда был прилежным учеником в глазах учителей, правда в последствии выяснилось, что тот, оказывается, умеет материться! Но эти двое были полной противоположностью. Хван любил всегда экспериментировать, пробовать что-то новое для себя, как пример: покидание ворот кампуса в три часа ночи, потому что ему очень сильно захотелось спрайта. Но если Хван запросто мог сделать даже это, то Феликс никогда бы и не задумался о таком, ведь это против правил! Но правила же нужны, чтобы их нарушать, верно? Ну не всегда же Феликс был прилежным учеником. Один раз был случай, когда младший не сдержался и в общей комнате с Хваном вывалил тому всё накопившееся за день. Ведь эта скотина меня даже слушать не стала, и поставила четыре! Хотя я готовился на целую пятерку! Глаза слипались. Сейчас же хочется простого — выспаться. Коснуться своей щекой о перьевую подушку, зарыться носом в мягкое одеяло, поджать под себя ноги и заснуть сладким сном, тихо сопя. Глаза слипались сами собой, потому что кто сейчас вообще нормально высыпается? Только прикрыв глаза, ему почему-то представился Феликс. Такой же тихо сопящий, поджав под себя ноги. Ему только не хватало бутылочки с теплым молоком, и вот он — вылитый младенец. Особо со своим соседом они не общаются, так, могут пару раз обменяться какими-нибудь фразами, шутками и всё. Определённых тем для разговоров у них не было. Конспекты максимум попросить переписать. Но даже несмотря на то, что со своим сожителем он не так общается, как хотелось бы, они могли просто так обнять друг друга, когда двоим было тяжело; прошептать слова утешения и подобные минуты слабости. Это была просто братская любовь какая-то. Не сказать, что Хенджин был геем, но его как-то по-особенному тянуло к Феликсу. Просто ему было очень комфортно вместе с ним, ведь он такой.. простой, что ли. Обычный веснушчатый мальчик, готовый всегда поддержать и подшутить вместе с Хваном. — Прикрой меня. — прошептал Хван, подняв голову и посмотрев на Минхо. А тот нисколько не удивился. За всё время дружбы с Хваном он много чего узнал о нем. Даже о том же Феликсе, который ну-просто-очаровашка. Минхо назвал такую "братскую любовь" чересчур братской, но Хван лишь отнекивался, повторяя, что Феликс просто хороший человек. Как только преподавательница отвернулась к доске, чтобы написать очередную никому не нужную формулу, Хенджин тут же рванул к выходу, тихо прикрыв за собой дверь. Да только та с тихим скрипом закрылась, а Хван про себя проклинал эту старую деревяшку. Считайте, он свободен. Сбегать с пар было для него обычным делом, только приходил для того, чтобы его отметили. И по возвращении в свою комнату он всегда радовался расстраивался, потому что оставался один в помещении какое-то время, пока Феликс был на своих парах. Правда сегодня день для соседа не задался. Прогулявшись под дождем, он умудрился заработать себе температуру, отчего твердо заявил, что этот день он проведет в своей комнате. А это только обрадовало Хвана, ведь ему не будет настолько скучно и он сможет перекинуться парочкой шуток с Феликсом. И только приоткрыв дверь (а ведь та даже не заскрипела) в свою комнату, как тотчас опешил, приоткрыв рот. В комнате пахло чем-то фруктовым, невообразимо сладким, на своей кровати лежит Феликс в огромной белой рубашке, и, кажется, она принадлежит Хенджину. Пуговицы были расстегнуты, грудь вздымалась очень часто и отчетливо, из слегка пухлых губ, которые он иногда закусывал, разносился немой стон вперемешку с тяжелыми, жаркими выдохами. Эти изгибы тела, поджатые в коленях ноги, разведенные вбок, светлая челка, неприятно липнувшая ко лбу. В уже расширенное розоватое колечко мышц младший вводил в себя вибратор, каждый раз чуть подскакивая от размашистых толчков внутри себя. На лбу у Хвана тут же выступил холодный пот, а в голове сейчас обезьянка бьет в тарелки. Только вот чувства никуда не спрятать, и собственный член предательски дернулся в тесной ткани джинсов. Он, немного постояв в ступоре, так же тихо закрыл перед собой дверь. И всё: холодный пот, непонимание, осознание. Всё это случилось как по щелчку пальцев, когда дверь тут же закрылась. Конечно, это индивидуальное дело каждого, и у каждого свои предпочтения на этот счет, и кто Хван такой, чтобы судить Феликса за то, что он такой умный красивый, милый сексуальный, добрый обворожительный. Только дело в чем: Феликс никогда не носил рубашки. От слова совсем. И тут сложно сказать Хвану, почему Феликс, я точно помню, был именно в этой огромной белоснежной рубашке Хёнджина. Нет, старший вовсе не жадный человек, просто это выглядело всё очень-очень-очень ахуенно. Эта спавшая с плеч плотная ткань открывала вид на выпирающие ключицы, а воротник вовсе не скрывал каждый раз подрагивающий кадык. То, как Феликс прогибался в пояснице, когда толчки были слишком глубокими; то, какие тихие стоны издавал Феликс, чтобы его, не дай Боже, кто-то услышал; то, как были закрыты его глаза от удовольствия; то, как были вздернуты брови, или же наоборот нахмурены. Хван окончательно терялся в мыслях, стоило ему лишь на секунду расфокусировать свое внимание. В голове только Феликс-Феликс-Феликс, а в штанах от этих мыслей было тесно-тесно-тесно. Туалеты хоть и располагались в каждых комнатах, но на этажах они всё же присутствовали. И, быстро ринувшись в первую кабинку при этом закрыв её изнутри, Хенджин уже и забыл о каком-то, когда-то существующем, сне. Рука сама по себе, будто какой-то рефлекс, проникла под резинку джинсов, а потом под боксеры. Этот Феликс... вот этот Феликс, что всегда был в глазах Хвана пай-мальчиком, заучивающий каждый предмет до посинения, только что в глазах Хвана оказался в невероятно сексуальном образе. Фантазия играла полными красками, а глаза прикрылись. То, как будет дрожать под Хваном Феликс, прося старшего разрешить тому кончить, пока толчки с грубой силой усиливались в младшем, отчего тот невольно сжимался, не выпуская чужой член из себя; то, как будет извиваться Феликс, с дрожащими коленями изливаться во время ахуенного оргазма в его жизни; то, как сладкие стоны будут ласкать чужие уши; то, как имя Хвана будет стонать-выкрикивать его Ли Феликс. Хёнджин, — пронеслось феликсовым стоном в голове Хвана. А тот открыл рот, выпуская из горла тихий стон. И Хенджин позорно кончил себе в боксеры, потеряв голову лишь от своих фантазий. Глаза вновь устало слипались, но больше всего сейчас хотелось спать Феликса. И вряд ли эти мысли можно назвать братской любовью.