Противопоказания к применению антидепрессантов

Многие слышали выражение «жизнь катится под откос». Сяо Синчэнь это выражение не только слышал, но и является его земным воплощением: жизнь его катилась куда-то к нижним уровням Диюя, казалось, с самого рождения, ни разу не то что не взобравшись повыше, но даже на ровной горизонтальной поверхности не полежав. Будучи настоящим экспертом по той самой наклонной, определявшей траекторию движения его жизни, он с уверенностью может сказать, что она представляет собой не ровную горку, позволяющую беспрепятственно скатываться, а обладает внезапными ступеньками, с которых жизнь резко ухает вниз, ближе к своему логическому завершению, заставляя сердце подпрыгивать к горлу. Удивительно, но такие ступеньки очень легко не заметить, слишком увлекшись аттракционом, зато потом, обернувшись, ты смотришь на эту ступеньку снизу вверх и видишь отвесную стену, по которой уже никак не взобраться обратно. И тогда тебе в голову приходит мысль: «Это и был шаг в пропасть! Так очевидно. Как я мог не заметить?». Если бы Сяо Синчэнь захотел обернуться на прошлое, все эти ступеньки стали бы отчетливо видны. Проблема в том, что оборачиваться бессмысленно. Вообще все теперь бессмысленно, когда Сяо Синчэнь, вытянув ноги, сидит на полу пустой палаты Сюэ Яна и до боли сжимает в пальцах лезвие, с ненавистью глядя на расползающиеся по рукам шрамы. Он впервые одет в короткую больничную форму, но шрамы все равно видно плохо. Они почему-то расплываются перед глазами и Сяо Синчэню приходится моргнуть, чтобы вернуть зрению четкость. С его ресниц срываются пара капель и падают на оголенные предплечья. Он провожает слезинки взглядом, а потом с отвращением вытирает их об штаны, чтобы снова уставиться на руки. Как же он жалок. Он все еще сомневается, хотя был уверен, что решение принял очень давно. Еще ни разу с момента попадания в больницу он не жалел так сильно о том, что после первой попытки его спасли. Раз ему все равно суждено умереть, почему он не мог сгинуть раньше, зачем утягивать с собой столько человек? В его жизни было слишком много ступенек, которые постепенно вели его к этому моменту. Первой была смерть мамы, даже несмотря на то, что ее лица он не помнит. Второй — самоубийство отца. Какая ирония, не мог кто-нибудь из них умереть на пару лет пораньше, чтобы Сяо Синчэню не пришлось мучиться на этой чертовой земле? Какая же он мразь, раз позволяет себе такие мысли. Пальцы на лезвии сжимаются еще крепче. Оно тонкое, не слишком острое, но этого хватит: человек — удивительно хрупкое существо. Сяо Синчэню стоило бы сломаться раньше. Перечислять все ступеньки долго, утомительно и все еще бессмысленно, но с тех пор, как он попал в больницу, они стали встречаться все чаще. С первой из попавшихся ему здесь он полетел, когда увидел клыкастую ухмылку у пациента в смирительной рубашке. Или нет, тогда, когда Сюэ Ян подсел к нему в столовой. Нет, снова не то. В обоих этих случаях получалось бы, что во всем произошедшем виноват Сюэ Ян, но он тут не при чем, вина лежала на Сяо Синчэне и точка, это очевидно. Значит, первой ступенькой стал тот момент, когда Сяо Синчэнь зашел в палату напротив и положил свои вечно холодные руки Сюэ Яну на лоб. Вечно он сует свои руки куда ни попадя, пальцы бы себе пообломать. Вторым шагом на пути к бездне стала его ссора с ребятами из палаты. Цао Мин, Юй Цзы, Ван Чуньхуа — все они желали ему добра, они будто чувствовали, что он все равно потонет и пытались помочь ему не утащить на дно окружающих. При мысли о ребятах Сяо Синчэнь невольно всхлипывает и тут же утирает кулаком слезы, забыв про лезвие и едва не лишив себя глаз. Кожа рассекается легко, и на скуле появляется тонкий длинный порез, который тут же начинает щипать от слез. Лучше бы он выколол себе глаза. Он достоин самого жестокого наказания, но он слаб, так слаб, что не может пытать себя. Если бы он был сильнее, он убил бы себя раньше, и тогда никто больше бы не пострадал. Но он настолько жалок, что не решился раньше, а теперь от его смерти не будет никакого толку, кроме облегчения собственных страданий, которого он не достоин, но, черт побери, это невыносимо, он не может больше терпеть! Сяо Синчэнь вместе со своей катящейся в бездну жизнью с грохотом навернулся с третьей ступеньки, когда принял от Сун Ланя блокнот и карандаши. Хотя здесь вопрос, пожалуй, спорный, это можно считать даже одним из крайне редких счастливых событий в его бессмысленном существовании. Потому что это событие эффектом бабочки отразилось в другом дне, пятью месяцами позже. Он с трудом отличает проведенные в больнице дни друг от друга, но тот день помнит удивительно четко. Тогда он казался самым обыкновенным, но именно он позволил Сяо Синчэню получить лезвие, что он сейчас сжимает в дрожащих пальцах. Сяо Синчэнь тогда заглянул в кабинет медсестры и попросил ее поточить карандаши. Простая, до банального скучная процедура, он выполнял ее уже не раз: постучаться, зайти в кабинет, отдать карандаши, выйти, подождать, пока медсестра их поточит и вынесет обратно. Но тот день стал особенным. Сяо Синчэнь стоял у кабинета, ожидая свои карандаши. Он вздрогнул, услышав грохот и крики дальше по коридору, блокнот выпал из его пальцев, раскрывшись на странице с последним рисунком. Взгляд уперся в изображенную там тень, очертаниями напоминавшую человека в объемном плаще, нарисованную черным, потому что простой карандаш затупился одним из первых. Сяо Синчэнь тогда подумал, что стоило бы дорисовать ей косу в руках. Новый вскрик отвлек его от этой мысли. «Снова Сюэ Ян?» — промелькнуло в голове. Идти проверять он не хотел. Не хотел снова видеть чужую кровь на плитке, снова слышать этот безумный смех. Вид собственной крови вызывал у него чувство удовлетворения, вид чужой — ужас. Он не хотел снова просыпаться от кошмаров, смерть от недосыпа слишком долгая и мучительная. Сяо Синчэнь замер у двери кабинета, не смея пошевельнуться, словно пытаясь слиться с местностью. Он сошел с ума недостаточно, чтобы верить в то, что обладает способностями хамелеона, но достаточно, чтобы ему завидовать. Медсестра вылетела из кабинета, на ходу пихнув ему недоточенные карандаши и крикнув что-то про то, чтобы он зашел позже, и бросилась дальше по коридору, громко хлопнув дверью. Хлопнув, но не повернув в замке ключ. Какая оплошность. Дверь от удара чуть-чуть приоткрылась, и Сяо Синчэнь, все еще не сходя с места, увидел в эту щелочку стол с лежавшей на нем точилкой. Какие ассоциации возникают при виде точилки у обычных людей? Карандаши, рисунки, школьный пенал. Какие ассоциации возникают у самоубийц? Лезвие. Сяо Синчэнь сверлил точилку взглядом, отчетливо понимая, что это его единственный шанс. Все кабинеты запираются, все острые предметы прячутся, здесь нет даже обычного зеркала, потому что его можно разбить и использовать осколки по непрямому назначению. Хотел ли он убить себя в ту секунду? Сейчас он не может сказать точно. Зато он стопроцентно уверен, что хотел иметь такую возможность. Хотел иметь выбор: продолжать глотать антидепрессанты, не чувствуя улучшений, или нет, находиться в стенах клиники или нет, жить или нет. Иметь возможность что-то сделать порой гораздо важнее, чем и вправду это делать. Так многие мужчины боятся жениться не потому, что хотят спать с другими женщинами, а потому, что хотят иметь возможность с ними спать. И Сяо Синчэнь хотел. Не спать с женщинами, конечно, нет, его желание было чуть менее приземленным. Он хотел иметь возможность выбирать свою судьбу. Поэтому он зашел в кабинет, забрал со стола точилку и ушел к себе в палату. Больше к той медсестре он не вернулся, зато с помощью угла тумбочки смог открутить винтик и достать лезвие не новой, а от того не сильно крепкой точилки. Он почти месяц прятал это лезвие в матрасе, постепенно убеждаясь в том, что не хочет им пользоваться. Хах. Наивный. Он даже немного криво усмехается, вспоминая те дни. Усмехается он почти как Сюэ Ян, не так устрашающе, правда, скорее надломленно, но все равно похоже: они же стали так близки, практически родственники. От этой мысли становится горько, и Сяо Синчэнь заносит руку, решаясь. Забавно, но в тот день, когда Сяо Синчэнь украл точилку, к крикам Сюэ Ян не имел никакого отношения. Два пациента, чьих имен Сяо Синчэнь даже не помнит, подрались в палате, без сильных увечий, кровопролития и безумного смеха. Сюэ Ян узнал эту историю вместе со всеми остальными, хотя медперсонал все равно устроил ему допрос с пристрастием. Он пошутил тогда, что не является Дао, и за все происходящее в этом проклятом мире не отвечает. Сяо Синчэнь с ним согласен, Сюэ Ян ни в чем не виноват. Это он, Сяо Синчэнь, во всем виноват. Из-за него постоянно страдают люди. Лучше бы он не рождался. Лучше бы он сдох еще в детстве, тогда всем было бы лучше. Лезвие погружается в мягкую плоть, и Сяо Синчэнь стискивает зубы, чтобы не закричать. Это больно, чертовски больно, а без ванны с горячей водой кровь будет течь не так быстро и умирать он будет еще медленнее, чем в прошлый раз. Гадство. Процесс умирания ему не понравился еще тогда, но ему бы очень понравился результат, достигни он его. Сяо Синчэнь не может сказать, что многого добился в жизни. Он целеустремленный мальчик, просто цели как таковой у него никогда не было. Теперь есть. И он достигнет ее, даже если это так больно. Он уже не верит в эту глупую фразу: «главное не победа, а участие», потому что в марафоне под названием «жизнь» он уже поучаствовал. С него хватит. Если он не может стать счастливым обладателем золотой медали, то он просто сойдет с дистанции. Это не так сложно, главное немного потерпеть, потом чувства притупляются. Кожа легко лопается с первым же нажатием, Сяо Синчэнь погружает лезвие глубже, разрезая вены, возможно мышцы и даже сухожилия. Он не силен в анатомии, но ему и не надо точно знать, что он режет, главное, что красного становится все больше. Сяо Синчэнь стонет сквозь зубы, но продолжает вести лезвием по предплечью, почти до самого локтя. Порез вдоль готов, еще парочку поперек, для надежности. По лицу текут слезы, хочется выть, но нельзя: кто-нибудь услышит, и его снова остановят. Зачем? Это его личное желание, он хочет умереть, так на кой они все время его спасают? Всем всегда было плевать на его мнение, но не до такой же степени! Почему ему даже умереть по своему желанию нельзя? Хотя бы раз в жизни поступить так, как хочется, а не так, как правильно? Будь проклято это клеймо хорошего мальчика! Лезвие приходится сжать сильнее, потому что оно скользит в пальцах, целиком перепачкавшись в крови. Завершив поперечные порезы на левой руке, Сяо Синчэнь перекладывает в нее лезвие, принимаясь за продольный порез на правой. Он снова выходит кривой: пальцы дрожат и не слушаются, видимо, Сяо Синчэнь все-таки порезал какие-то мышцы. Кровавое пятно расползается по полу, пачкая одежду, боль застилает глаза, а Сяо Синчэнь едва сдерживается от того, чтобы не рассмеяться. Порез на правой руке снова получается таким уродливым, он петляет по предплечью, несколько раз пересекая шрам от своего старого брата. Как траектория движения алкоголика, выходящего из бара. Туда-сюда, туда-сюда, волной. Сяо Синчэнь даже вены по-человечески вскрыть не может, чего он вообще ждал от жизни? Себя не жалко, жалко бабушку и немного маму — мучилась, рожала, а вышла такая нелепость. Даже хорошо, что она этого не увидела. Больше жалеть некого: всем остальным без Сяо Синчэня точно станет только лучше. С Сюэ Яном хотелось бы попрощаться и, может, с А-Цин. Но с А-Цин нельзя — она его по рукам и ногам связала бы и что-нибудь вколола. Святая обязанность медсестры. А с Сюэ Яном уже не получится, и Сяо Синчэнь сам в этом виноват. Поэтому и сидит сейчас на полу бывшей его, а теперь пустой палаты, истекая кровью. Чувства постепенно затухают, мир перед глазами плывет. Неприятное ощущение, как при качке на корабле: мутит, подташнивает, горизонт заваливается. Сяо Синчэнь откидывается на стоящую позади кровать, но сидеть все равно тяжело, и он постепенно сползает ниже, бесполезной жижой растекаясь по кровати и полу. Красное пятно вокруг него становится все больше, голова кружится, а чувства медленно тлеют, почти не ощущаются. Так, отголоски ненависти к себе, пульсирующая боль в руках и самая малость надежды на то, что дорогие ему люди будут счастливы. Сам он счастлив уже не будет. Видимо, такая у него судьба.

***

Двумя часами ранее Если бы Сун Лань обладал даром предвидения, он бы оставил машину на штрафстоянке и не поехал за ней этим утром. Или не стал бы днем раньше парковаться на дурацкой улице с полустершейся разметкой. Или даже не стал бы сдавать на права. А может быть, он просто не пошел бы учиться на психиатра и жил обычной, счастливой жизнью, не зная всех этих пациентов и не волнуясь об их судьбе. Но даром предвидения Сун Лань не обладал, поэтому он выучился на психиатра, сдал на права, припарковался там, где разметка была видна только под микроскопом, но все равно запрещала парковку, и поехал этим утром забирать машину со штрафстоянки. Он входит в клинику гораздо позже обычного, около двух часов дня, вместо положенных рассветных сумерек. На улице поздняя весна, но ветер еще холодный, хотя солнце уже светит ярко, по-летнему. Идти от спасенной машины к служебному входу больницы даже приятно: Сун Лань прикрывает глаза и подставляет лицо солнечным лучам, но не сбавляет шаг. Он, конечно, отпросился у главврача, но это не значит, что он может злоупотреблять его добротой. Птицы что-то задорно чирикают, и в общей тишине мира это такой успокаивающий звук, складывается впечатление, будто ты один посреди леса и ничто не может тебя потревожить. Чувство умиротворения исчезает сразу же, стоит двери захлопнуться за спиной Сун Ланя. Ему хватает секунды, чтобы понять, что случилось что-то страшное. Медсестры и санитары носятся по коридору, даже не замечая пришедшего врача. Кто-то распихивает пациентов по палатам, особо нервных закрывая на ключ, кто-то ставит уколы с успокоительным, одна медсестра, сжимающая в руках бинты, проносится мимо Сун Ланя, едва не сбив его с ног и даже не попытавшись извиниться. Психиатр замечает бледную А-Цин, которая сидит на полу у стены коридора, обхватив руками колени. По ее лицу нескончаемым потоком льются слезы, но она продолжает рассказывать что-то дрожащими губами сидящему рядом с ней Сяо Синчэню. Это уже ни в какие ворота, медсестра в чрезвычайной ситуации должна успокаивать пациентов, а не ждать утешения от них. Сун Лань направляется прямиком к этой парочке, за пару шагов от них умудряясь схватить за руку санитара, потому что А-Цин сейчас навряд ли сможет адекватно объяснить обстановку:       — Что произошло? — строго спрашивает он у санитара. Того трясет то ли от отчаяния, то ли от ужаса, и у него лишь с огромным трудом получается выдавить:       — Сюэ Ян убил Цао Мина.