Противопоказания к применению антидепрессантов

Полдень того же дня, за два часа до прихода Сун Ланя, за четыре часа до самоубийства Сяо Синчэня В своей палате Сяо Синчэнь уже давно только ночует, и то не всегда: спать под боком Сюэ Яна удивительно тепло и уютно, в такие ночи он чувствует себя котенком, прижавшимся к маме-кошке. О своих ассоциациях Сюэ Яну он, конечно, не говорит: вдруг тот начнет доказывать, что никакая он не кошка, максимум — свирепый тигр, и в постель больше не пустит. Поэтому Сяо Синчэнь просто греется в его объятиях, сдерживая порывы замурлыкать, а по утрам возвращается к себе, чтобы переодеться. При Сюэ Яне делать это он все еще стесняется: не хочет, чтобы тот видел все эти ужасные шрамы. Новых он не ставил себе уже больше полугода, с тех пор, как попал в больницу, но старые от этого никуда не делись. Желание разодрать кожу тоже иногда проскальзывает, но Сяо Синчэнь держится. Держится, и прячет лезвие в матрасе. Об этом Сюэ Яну знать тоже не обязательно. Сегодня он тоже возвратился в свою палату только утром, а сменив ночную рубашку на свитер сразу же ушел, сопровождаемый неодобрительными взглядами. Ребята давно заметили, что он не ночует у себя, но молчат. Ван Чуньхуа краснеет, отводит глаза и, кажется, Сюэ Яна начинает бояться еще больше. Юй Цзы Сяо Синчэня старается не трогать, а если вдруг приходится — долго отмывает руки с мылом. Это немного коробит, но в остальном Юй Цзы старается общаться как ни в чем не бывало, поэтому Сяо Синчэнь старается не обращать внимания. За эти полгода, что Сяо Синчэнь провел в больнице, сильно изменился только Цао Мин. Его терапия, по понятиям психиатров, складывается успешно, но самому ему и всему его окружению становится только хуже. Цао Мин больше не ждет всю свою семью в часы посещений, теперь он с ненавистью смотрит на пациентов, к которым приходит кто-то из родных. Он уже знает, что его семья мертва, и у него теперь новый диагноз: депрессия с периодическими приступами агрессии. Сяо Синчэнь натыкается на один из таких приступов, когда в полдень заходит в палату за карандашами. До этого он сидел у Сюэ Яна, и тот вдруг предложил нарисовать их совместный портрет. Идея Сяо Синчэню понравилась, и вот он здесь, в своей палате. Но, видимо, не вовремя. Ван Чуньхуа и Юй Цзы сидят каждый на своей кровати и даже не поднимают глаз, когда Сяо Синчэнь входит, а Цао Мин окидывает его уничижительным взглядом, будто ища на нем грязь и находя. Сяо Синчэнь даже осматривается, но нет, все в порядке, разве что помятый слегка. Он отворачивается, начиная рыться в тумбочке: вещей у него теперь чуть больше — пара книг, свитера, несколько изрисованных блокнотов и один почти чистый, множество карандашей, разноцветная бумага для оригами. Он уже собрал почти все карандаши, когда в спину ему прилетает:       — Я смотрю, ты пожестче любишь? Сяо Синчэнь вздрагивает и роняет карандаши обратно в ящик. Этот язвительный тон ему знаком: все те люди, что травили его в школе, перед избиениями начинали разговор именно им. Он оборачивается, непонимающе смотря на Цао Мина:       — Что, прости? О чем ты?       — Ну как, — пожимает плечами тот. — Сюэ Ян не похож на того, кто будет нежничать со своими подстилками, а ты все равно почти каждую ночь к нему бегаешь. Неужели он так хорош, что аж не терпится? Хотя да, говорят, он до тебя не только пациентов, но и некоторых медсестер трахнуть успел. Он точно виртуоз в своем деле. Это не та информация, которую Сяо Синчэнь хотел бы знать. Он подозревал, что, в отличие от него, Сюэ Ян — не невинный цветочек в этом плане, не говоря уже про все остальные планы. Но подозревать — это одно, а когда тебя, как провинившегося котенка, хватают за шкирку и тычут в это носом — это совершенно другое. Видимо, контролировать выражение своего лица он так и не научился, потому что Цао Мин ядовито усмехается:       — Что, правда глаза режет? Не думаешь же ты, что Сюэ Ян и вправду с тобой по любви? Сяо Синчэнь так не думает. Он, на самом деле, понятия не имеет, почему Сюэ Ян все еще продолжает с ним общаться. Если бы Цао Мин был прав и они вправду спали, тогда мотивы были бы ясны: простое физическое удовлетворение. Но спят они исключительно рядом, как спят друзья, братья или даже родители со своими детьми, за все эти полгода от Сюэ Яна не было даже малейшего поползновения. Сяо Синчэнь даже почти поверил, что физическая близость Сюэ Яна не интересует, но в свете недавних слов Цао Мина о его сексуальных похождениях даже в стенах больницы получается, что секс Сюэ Яна не интересует, только если в качестве потенциального партнера ему достается Сяо Синчэнь. То есть он настолько непривлекателен, что с ним можно спать в одной постели, и не испытывать ни малейшего желания сделать что-либо кроме того самого «спать» в самом прямом значении этого слова. Цао Мин тем временем продолжает:       — Странно, за столько-то времени можно понять особенности его психики. Он социопат, такие в принципе не способны любить. Я бы сказал, что он с тобой из жалости, типа: «Смотрите, невинная, беленькая, умирающая овечка, нехорошо, пусть хоть не девственником умрет!». Но проблема в том, что чувство жалости ему тоже неведомо. Забавный у него диагноз, да? Его мотивацию определить так легко, если ты не дурак. Но тебя, Сяо Синчэнь, природа интеллектом явно обделила. Он же все делает либо в качестве мести, либо от скуки. Насолить ты ему не успел, значит делаем простой вывод: он с тобой просто развлекается! Бум! Ты это слышал? Кажется взорвался чей-то воздушный замок! Цао Мин заливается наигранным смехом, а Сяо Синчэнь стискивает зубы. Он был уверен, что никаких замков не строил, но взрыв слышит отчетливо. К горлу подкатывает плотный комок, мешающий дышать, но разреветься сейчас будет позорно, и Сяо Синчэнь не делает этого чисто из принципа. Вместо этого он фокусируется на другой, крайне редкой для него эмоции. Он бы даже удивился, но довольное лицо Цао Мина перед глазами вымораживает настолько, что остается только чистая злость, бурлящая где-то в середине груди. Не за себя. За самого лучшего человека в его жизни.       — Не смей так о нем отзываться, — он говорит твердо, изо всех сил заставляя голос не дрожать. — Ты ничего не знаешь ни о Сюэ Яне, ни об «особенностях его психики».       — А ты, значит, знаешь? — Цао Мин усмехается. — Какой верный песик! Это он тебя так членом надрессировал? Или ты просто сидишь на задних лапках, высунув язык, потому что такой крутой парень, как он, обратил на тебя внимание? Это даже звучит жалко! Ты готов лечь под него, потому что с ним ты считаешь себя меньшим ничтожеством, чем ты есть на самом деле. А когда он бросит тебя, а он именно это и сделает, как только ты ему наскучишь, что ты сделаешь? Вскроешься? Это же такая большая проблема, наивную восьмиклассницу бросил плохой парень!       — Цао Мин, ты перегибаешь, — не выдерживает Юй Цзы. Все это время он молча наблюдал перепалку, точнее, уничижительный монолог Цао Мина, со своей кровати. Ван Чуньхуа, сидя у себя, забился в угол и обхватил себя руками, разговор на повышенных тонах его явно пугает, и Сяо Синчэню становится стыдно. Лучше бы он не приходил за этими проклятыми карандашами. А еще в груди Сяо Синчэня противно ноет, и губы начинают еле заметно подрагивать, потому что Цао Мин прав. Он и вправду рядом с Сюэ Яном чувствует себя чуть меньшим ничтожеством. И он знает, что занимает чье-то место в больнице, потому что у него самого настоящих, значимых проблем нет, спасибо за напоминание. Может, поэтому терапия и не помогает: его банально не от чего лечить. Он не болен, просто хочет умереть.       — Я перегибаю? — шипит Цао Мин, оборачиваясь к Юй Цзы, и его глаза наливаются кровью. — А что, у него есть проблемы? Может, у него умер кто-то? Вся семья, например. Я ему жизнь спасаю, между прочим, его же этот психопат вправду поматросит и бросит. Или вы за счастье Сюэ Яна радеете? — он переводит взгляд с Юй Цзы на Ван Чуньхуа, который от этого сжимается еще сильнее, и обратно. — Или вы считаете, что даже психопаты заслуживают счастья? А я почему тогда не заслуживаю? Почему Сюэ Ян может тут с кем угодно развлекаться, а моя невеста должна была умереть?! Кто это решает?! Я заслуживаю живых родителей, заслуживаю прийти на выпускной к своей сестре, я заслуживаю жениться на любимой девушке! Почему же у всех все в порядке, кроме меня?! За что, за что, за что?! Он срывается на крик и сметает со своей тумбочки все вещи. На пол сыпятся книги, какие-то бумажки, летит пластиковый стаканчик с водой, которая разливается и тут же впитывается во весь этот бумажный хлам. Среди промокающего мусора Сяо Синчэнь замечает фотографию, на которой девушка лет двадцати радостно показывает в камеру кольцо на безымянном пальце, сам Цао Мин с искренней, удивительно красивой улыбкой обнимает ее за талию, чуть в стороне стоит пара постарше, с умилением глядя на только что помолвленных, а девочка лет пятнадцати вскинула руку, окидывая Цао Мина с невестой лепестками. Цао Мин сползает на пол, скукоживаясь прямо посреди лужи, но не делая никаких попыток спасти что-либо из своих вещей. А Сяо Синчэнь не выдерживает и вылетает из палаты, потому что ему срочно нужно оказаться одному и наконец выплеснуть эти проклятые эмоции, которые он не заслужил испытывать. Он вбегает в туалет, банально до ужаса, но не к Сюэ Яну же ему в таком состоянии возвращаться? Как только дверь за его спиной захлопывается, по лицу начинают катиться слезы. Что ж, хотя бы не у всех на виду, теперь о том, насколько Сяо Синчэнь убогий, знает только он сам. Рыдания рвутся из груди, и он закусывает собственную ладонь, чтобы наружу не выбралось ни звука. Если его услышат — одного уже не оставят, дверь в туалет по-прежнему не закрывается. Начнут спрашивать о причинах, Сун Лань будет смотреть своим сочувствующим взглядом, как же все это невыносимо! Какие у него причины? Да никаких! Он никчемный, всегда таким был, вдруг начал об этом забывать, но ему напомнили. За это, по-хорошему, поблагодарить надо, его вернули с небес на землю, но почему же так тошно? Почему все внутри противится этой горькой правде, почему хочется выть в голос, кричать и отбиваться, не верить в то, что очевидно всем вокруг?! Он сползает по стене на холодную плитку и запрокидывает голову, надеясь остановить поток слез, но те просто начинают скатываться по вискам, щекотно затекая в уши. Смеяться все равно не хочется. Хочется, чтобы все это прекратилось, а еще — чтобы об этой истерике никто не узнал, потому что стыдно, и в жалости он не нуждается, и утешения он не заслуживает. Но боги, как и всегда, глухи к его молитвам, потому что дверь распахивается одновременно с задорным:       — Конфетка, ты здесь? Я тебя потерял, тебя за карандашами посылать — хуже, чем за смертью, ее-то ты бы быстро отыскал, опытный! Сюэ Ян замирает в проходе, уставившись на сидящего на полу Сяо Синчэня, который судорожно пытается вытереть слезы рукавами свитера, но его глаза от этого действия краснеют только сильнее. Ухмылка сползает с лица Сюэ Яна, а выражение лица становится каким-то сложным: то ли настороженным, то ли даже злым. Или Сяо Синчэню вообще так только кажется, потому что в глазах все еще стоит влага, и изображение расплывается.       — Что случилось? Голос напряженный, и последнее, чего Сяо Синчэнь хочет, — это нагружать своими проблемами Сюэ Яна. Поэтому он пытается сконцентрироваться и ответить максимально спокойно, но, пока втягивает воздух, случайно всхлипывает, и этот звук в совокупности с внимательным взглядом бездонных черных глаз рушит в нем последние опоры. Несущие конструкции его выдержки с грохотом обваливаются, остатки самообладания падают сверху, придавливая его своим весом, и он начинает реветь в голос, захлебываясь слезами и утыкаясь лицом в ладони, чтобы Сюэ Ян не видел, как отвратительно он сейчас выглядит. Он трясется весь, не только плечами, и очень хочет расцарапать кожу ногтями, чтобы переключиться на другой тип боли, потому что иначе он сойдет с ума. Он столько месяцев держался, изображал спокойствие и даже жизнерадостность, что сейчас, когда плотину его сдержанности прорвало, его переживания, боль, печаль, страх — все это вырвалось на свободу бурным потоком, и успокоиться теперь не легче, чем голыми руками остановить несущийся на тебя поезд. Повод ведь совершенно пустяковый: он слышал много оскорблений в свой адрес, он видел, как все относятся к Сюэ Яну, он знал, что случилось с семьей Цао Мина и до того, как заметил фотографию. Но все это вместе оказалось последней соломинкой, переломившей хребет верблюду, и теперь он сидит на полу, давясь собственными всхлипами, и никак не может заставить себя замолчать. Мысли в голове Сюэ Яна в это время носятся с неистовой скоростью. Едва он увидел Сяо Синчэня, скрючившегося на полу и старающегося спрятать свои слезы, как перед глазами возникла красная пелена, и Сюэ Ян лишь силой воли удержался от того, чтобы шибануть кулаком по стене. Хочется кого-то ударить, или придушить, или сделать больно еще каким-нибудь способом, чем ожесточеннее, тем лучше. Хотя нет, навредить «кому-то» будет приятно, но недостаточно, чтобы даже немного притупить его бешенство. Ему нужен конкретный человек, видимо, тупица с мазохистскими наклонностями, раз решил перейти дорогу Сюэ Яну. Какая сука посмела тронуть Сяо Синчэня, его Сяо Синчэня?! Он может это выяснить, надо только развернуться, выйти из туалета и допросить каждого, кто может быть причастен. Нет необходимости даже бить кого-то, большинству будет достаточно одного взгляда Сюэ Яна, чтобы с трясущимися поджилками выложить абсолютно все, что он хочет знать. Хотя Сюэ Ян бы все равно не удержался, вмазал бы каждому проходящему мимо по разочку, для профилактики и ради собственного спокойствия. Он может за пять минут выяснить, кто виноват в том, что этот чистый, светлый человек, который по какой-то нелепой случайности не бросил Сюэ Яна, как все остальные, сейчас давится слезами. А потом он может размазать мозги виновного по всем доступным поверхностям, чтобы все это видели и накрепко запомнили, что к людям Сюэ Яна приближаться нельзя. Вот только Сюэ Ян не разворачивается и не идет на поиски этой твари, потому что Сяо Синчэнь тогда точно поймет это как-то не так: решит, что Сюэ Ян оставляет его здесь, что ему все равно. Он же такой наивный, так верит в доброту людей, но не думает, что эта доброта может быть обращена к нему самому. Сюэ Ян в доброту не верит, он точно знает, что люди — мрази, все, кроме нескольких избранных, которых он может пересчитать по пальцам одной руки. Даже той, на которой пальцев не хватает. И Сяо Синчэнь входит в этот короткий список, поэтому сначала его надо успокоить, а потом уже идти мстить. Сюэ Ян впервые откладывает месть не из холодного расчета, а по таким сентиментальным причинам, и все его существо противится этому, но Сяо Синчэнь, тот самый, который всегда старается улыбаться и подбадривать всех вокруг, снова всхлипывает. И Сюэ Ян шлет все свое существо нахер и подрывается с места, чтобы приземлиться на полу и притиснуть Сяо Синчэня в объятия. Он все еще не умеет утешать, но в прошлый раз, который теперь кажется таким далеким, поглаживания по спине Сяо Синчэню помогли, поэтому Сюэ Ян снова начинает неловко возякать рукой по его лопаткам. Он не уверен, что это сработает, чутье подсказывает, что в прошлый раз был какой-то другой вид слез. Тогда Сюэ Ян просто назвал Сяо Синчэню парочку его хороших качеств, просто подкинул идеи для задания от Сун Ланя, мерзкого докторишки. Вероятно, то были слезы радости, он где-то слышал о таких. Сам Сюэ Ян, когда рад, обычно смеется, а еще иногда смеется когда зол, когда удивлен и даже когда испытывает стойкое чувство отвращения. Смех — вообще многогранная штука, но выражать им всю гамму эмоций не всем дано. Сюэ Ян вот презрительно смеяться умеет с рождения, это его дар, вместо эмпатии, видимо. А вот плакал Сюэ Ян последний раз лет в пять, когда в одной из первых его приемных семей опекун выставил его на балкон посреди ночи, потому что он слишком шумно ворочался из-за кошмаров и мешал своей новоявленной семье спать. На улице стояла зима, и тонкая пижама совсем не спасала от пронизывающего до костей ветра. Снег покрывал пол незастекленного балкона, снежинки пикировали за шиворот и ледяными каплями стекали вдоль позвоночника, в ночной темноте прятались жуткие тени, грозившие сожрать маленького, беззащитного мальчика. Сюэ Ян плакал и стучал по балконной двери, моля впустить его обратно, но никто не отзывался. Свет в квартире снова не горел, опекуны задвинули шторы, чтобы не видеть его искаженного рыданиями лица и легли обратно спать, а Сюэ Ян остался снаружи, стуча зубами и дрожащими пальцами скребясь по двери. Слезы замерзали на щеках, кожу противно стягивало, ноги гнулись с трудом. Примерно тогда Сюэ Ян понял, что если он хочет выжить, он должен полагаться только на себя. Жить Сюэ Ян хотел. Поэтому он нашел на балконе старые лыжные палки и, вложив в удар весь свой страх и всю свою ненависть, разбил ими окно. Он спрятался от опекунов в туалете и просидел там до утра, а на следующий день его вернули в приют и наплели что-то про буйность и неуправляемость. С тех пор Сюэ Ян не плакал, а тех опекунов нашел лет в шестнадцать, когда уже работал на мафию, и бросил их связанными посреди поля в лютые январские морозы. Он не стал даже забирать их тела, он до сих пор не уверен, что их кто-то нашел — никогда не интересовался. Даже если они уже семь лет никем не замеченные разлагаются на пустыре, Сюэ Яну плевать. Они научили его бороться за свою жизнь и не лить попусту слезы, он благодарен им за этот урок. Сяо Синчэнь в его руках потихоньку успокаивается, всхлипы становятся реже и тише, он тычется носом Сюэ Яну в грудь и стискивает в кулаках его больничную рубашку. Сюэ Ян зарывается носом в его волосы, тепло дышит в макушку и прижимает к себе плотнее, будто пряча его в своих объятиях от всего мира, а на самом деле — пряча свое искаженное яростью лицо.       — Что такое, конфетка? — мягко спрашивает Сюэ Ян, стараясь не выдать своего бешенства. — Кто тебя обидел? «Скажи мне имя, и я развешу его органы по коридору, как новогодние фонарики», — остается не озвученным. Сяо Синчэнь отрицательно мотает головой и укладывается ему на колени, пряча лицо в районе его живота. Сюэ Ян начинает механически перебирать пальцами его волосы, раздумывая над тем, как понежнее выпытать у Сяо Синчэня имя смертника, который довел его до слез. Сяо Синчэнь под это копошение в волосах окончательно успокаивается, почти собираясь задремать.       — Ну же, расскажи, а иначе как я смогу тебе помочь? Кто-то из санитаров глупость ляпнул? Или, может, Сун Лань? Если это он, я с превеликой радостью его язык через его же задний проход вытащу. Со стороны живота слышится смешок, а потом плечи Сяо Синчэня чуть напрягаются, когда он, видимо, задумывается о том, шутка ли это. Он чуть поворачивается, смотря на Сюэ Яна снизу вверх своими влажными, покрасневшими глазами. Его очень хочется щелкнуть по носу, такая умилительная картина.       — Не трогай доктора Сун, он ни в чем не виноват, — серьезно говорит Сяо Синчэнь, но суровость его голоса меркнет оттого, что он лежит у Сюэ Яна на коленях весь красный от только что закончившейся истерики.       — Звучит так, как будто именно он и виноват, а ты его покрываешь, — ухмыляется Сюэ Ян, хотя ему совсем не смешно. Сяо Синчэнь, видимо, замечает жестокий блеск в его глазах, потому что садится ровно и начинает испуганно тараторить:       — Нет-нет, он правда ничего не делал, мы с ним сегодня даже не виделись. Я просто немного повздорил с ребятами, но там, скорее, моя вина, Цао Мину сейчас очень тяжело, а я, вместо того, чтобы уйти, начал препираться, вот он и сказал то, что на самом деле не думал, а я слишком ярко на все реагирую, это очень глупо с моей стороны, и это только мои личные проблемы, с этим ничего не поделать и… Он резко выдыхает и замолкает, когда Сюэ Ян пододвигается ближе и, приобняв его, звонко чмокает в висок. Сяо Синчэнь огромными, как блюдца, глазами смотрит на него, пытаясь переварить ситуацию, а Сюэ Ян усмехается:       — Ну наконец-то успокоился, а то трещишь, как из пулемета. Лучше б ты мне так же быстро в своих проблемах признавался, а не всех вокруг отмазать пытался. Все нормально, конфетка, не дрейфь. Сун Ланя я не трону. Пойдем. Он поднимается и протягивает ошарашенному Сяо Синчэню руку, тот хватается за нее чисто на рефлексах и позволяет отвести себя в палату Сюэ Яна. Висок горит от быстрого прикосновения сухих губ, сердце заполошенно трепыхается в груди, а в животе, торопливо хлопая крыльями, мечутся бабочки робкой надежды. Сюэ Ян же, улыбаясь настолько мило, насколько позволяют привыкшие к обычным оскалам губы, думает совсем о другом человеке. Цао Мин. Вот кто во всем виноват. Вот кто понесет наказание.