Глава 12
2 ноября 2022 г., 18:00
Тот же день, за полчаса до прихода Сун Ланя, за два с половиной часа до самоубийства Сяо Синчэня
Гулкий звук шагов разносится по коридору, эхом отражаясь от стен. Звук резкий, чеканный, как при марше качественно вымуштрованных военных, хотя Сюэ Ян в армии не служил ни дня. Зато в нем горит жажда убийства похлеще, чем у целого взвода защищающих свою родину солдат.
Перед глазами сменяют друг друга совершенно разные картинки из прошлого и возможного будущего. Сяо Синчэнь приносит Сюэ Яну конфету. Может, Цао Мину шею сломать? Слезы и объятия Сяо Синчэня. Нет, такая смерть слишком легкая — хрясь, и все. Сяо Синчэнь на деревянных ногах идет к Сюэ Яну в палату и судорожно цепляется за его руку, будто без его поддержки горсткой пепла обвалится на пол. Сжечь Цао Мина заживо было бы забавно, но бензина тут днем с огнем не сыщешь (хах, с огнем, какой каламбур, Сюэ Ян бы записал, да руки от бешенства трясутся). Без бензина человеческая тушка, в особенности еще живая, горит крайне неохотно и склонна к оперативному самотушению, Сюэ Ян проверял.
Сцена в палате перед внутренним взором вспыхивает особенно ярко. Сяо Синчэнь наотрез отказывается пересказывать все то, что наговорил ему Цао Мин, зато ляпает что-то вроде «Сюэ Ян, ты мой самый близкий человек, и если ты вдруг от меня откажешься, я побегу копыта отбрасывать, волосы назад». Не дословно, конечно, но мозг Сюэ Яна от шока закоротило, проводка повредилась, и вся информация была сожжена, спасибо, что общий смысл уловил. А Сяо Синчэнь еще смотрит так решительно, будто не чушь сейчас городит, а тайну мировых масштабов раскрывает, и в глазах надежда напополам с обреченностью командира тонущей подлодки. Даже Сюэ Яна проняло, но с чего — он так и не понял.
И ответить бы что-нибудь надо, да только непонятно, что: ситуация напоминает дешевый ромком, а даже если Сюэ Ян и смотрел парочку шедевров этого жанра, когда нытье А-Цин пересекало его внутренний предел, то к подобным моментам уже сладко дрых и руководства к действию, соответственно, сейчас не имеет. На ум приходит только пара сцен из «Пилы» и «Пункта назначения». Они, конечно, к ситуации не применимы, но его внутреннее состояние описывают неплохо. Пропорции надежды и обреченности в глазах Сяо Синчэня с каждой секундой меняются в сторону преобладания последней, а грустный Сяо Синчэнь — это плохо, это хуже, чем стоять на балконе в пижаме посреди зимы, поэтому Сюэ Ян собирает себя в кучу, отшкрябывает лопнувший от напряжения мозг от черепной коробки и, как ему кажется, мямлит, хотя на деле звучит серьезно, разве что без привычной насмешки:
— Куда ж я теперь от тебя денусь, конфетка? Но и ты от меня тоже уже не сдрапаешь: я свое так просто не отдаю.
Ему кажется, что он несет околесицу похлеще Синчэня, но весь этот абсурд выливается из него как-то естественно, и не то чтобы он с этими словами не согласен, просто по доброй воле такое бы ни в жизнь не сказал. А Сяо Синчэнь улыбается счастливо и бросается ему на шею.
Сюэ Яна терзают смутные сомнения: складывается впечатление, что они только что друг другу в любви признались, хотя он ничего подобного точно не планировал. Во-первых, потому что его самого любить уж точно невозможно — за двадцать три года ни одного прецедента. Да и сам он слабо себе представляет, каково это — кого-то любить. Зато точно знает, что Сяо Синчэня он тронуть никому не позволит, и улыбка у него красивая, и, может быть, с ним даже конфетой поделиться не жалко. Любой, кроме шоколадной с цельным фундуком, тут уж простите. Может, это и есть любовь?
Сюэ Ян размышляет об этом, пока идет в сторону столовой из своей палаты, в которой теперь посапывает утомившийся и неловко утешенный Сяо Синчэнь. Размышляет об этом, а также о том, как наиболее болезненно покарать Цао Мина в отсутствии колюще-режущих, ядовитых и легковоспламеняющихся предметов, и при времени реагирования санитаров на беспорядки порядка десяти-пятнадцати секунд. Сложно, но нет ничего невозможного, он и голыми руками кому хочешь черепушку вскроет.
Размышления заканчиваются, стоит увидеть посреди очереди за обедом Цао Мина. Тот какой-то мрачный, но Сюэ Яну плевать, что у него там случилось, лицо само собой искажается в жестоком оскале, а мышцы напрягаются, как у хищника перед броском. Хорошо, что он не стал будить Сяо Синчэня и звать его на обед — аппетита у того все равно не было бы, а если б и был, точно пропал бы от грядущей сцены.
Размениваться на разговоры — долго, в дрессировке идиотов не помогает и не приносит нужного удовлетворения, поэтому Сюэ Ян без лишних прелюдий бьет Цао Мина в челюсть. Тот влетает в стену и со стоном сползает на пол, неловко хватаясь одной рукой за лицо, а второй — за затылок, которым приложился о стену. Люди в очереди по обе стороны от них отшатываются, а Сюэ Ян подхватывает Цао Мина за воротник и приподнимает, разворачиваясь с ним в руках, чтобы к нему самому со спины подобраться было нельзя. Старая привычка, крайне полезная для выживания в неблагополучных районах и, как оказалось, в психиатрической больнице.
Воротник впивается Цао Мину в шею, тот хрипит и хватается руками за запястья Сюэ Яна, но даже не пытается оторвать их от себя. Пациенты вокруг визжат и разбегаются, санитары пытаются пробиться сквозь толпу, а Сюэ Ян на секунду застывает, потому что Цао Мин не сопротивляется, и это странно.
— Ну же, врежь мне! — хрипит Цао Мин и улыбается окровавленными от первого удара зубами.
Это неожиданно. Обычно подобная бравада свойственна тем, кто сомневается в способностях оппонента. У Сюэ Яна же все просят пощады, пусть это и бессмысленно, а разобрать на составляющие он может и без подбадриваний. Из-за сбоя типичного сценария Сюэ Ян впадает в небольшой ступор, из которого его вырывает презрительно выплюнутое висящим в его руках Цао Мином:
— Все ясно, ты такой же слабак, как и твоя подстилка Сяо Синчэнь. Видимо, не один он свою убогость этой мерзкой связью компенсирует.
И тут Сюэ Яна срывает. Срывает даже хуже, чем во времена работы на банду, потому что там об А-Цин никто не знал, больше дорогих людей у него не было, а на оскорбления в свой адрес он выработал иммунитет еще в приюте. Не то чтобы он прощал плевки себе в лицо, просто мог контролировать себя и придумывать более изощренные способы мести. В такой дикой ярости он был лишь однажды и в результате оказался в лечебнице. Но эта падаль посмела сказать такое о Сяо Синчэне, и терпеть это Сюэ Ян не хочет и не собирается.
Он вырывает одну руку из захвата легко, даже слишком, но не обращает на это внимания, другой продолжая удерживать Цао Мина за воротник. Удары следуют один за другим, четко, размеренно, как отсчитывающая секунды стрелка часов. Цао Мин безвольно повисает в его руках, не вскрикивает и даже глаз больше не открывает, его лицо сейчас выглядит едва ли лучше, чем если бы его переехала машина. А ярость в груди Сюэ Яна даже не думает утихать, наоборот, каждый удар в десятки раз повышает потребность в следующем. Его лицо искажается торжествующей усмешкой, в глазах горит дикий блеск, из горла вырывается смех, напоминающий рычание. Звуки и картинка вокруг будто меркнут, остается только бешенство и тело в его руках, которое так легко сломать, так хочется сломать!
Он швыряет это тело в ближайший стол, Цао Мин бьется головой об угол и мешком падает на плитку, больше не шевелясь, а Сюэ Ян усаживается сверху и продолжает снова и снова ударять по его лицу, где-то в глубине своей темной души надеясь сделать так, чтобы его невозможно было узнать, чтобы стереть человека, который позволил себе оскорбить Сяо Синчэня. Смех рвется из груди, потому что это всегда так забавно: пара ударов — и сильный и волевой человек превращается в простой мешок с мясом, который от баоцзы отличает разве что размер. И кровь на плитке смотрится просто великолепно, Сюэ Ян всегда любил красный.
Санитары наконец достигают его и, скрутив руки за спиной, за волосы оттаскивают прочь. Медсестра, крича что-то про бинты, подбегает к Цао Мину, прикладывает пальцы к точке пульса на шее и внезапно бледнеет, цветом сливаясь с напольной плиткой. Сюэ Яну очень хочется добавить красных брызг на ее лицо.
— Пульса нет! — хрипло вскрикивает она, устраивая сцепленные в замок руки на грудной клетке Цао Мина и начиная делать непрямой массаж сердца. — Реанимационный набор, срочно!
Сюэ Ян заливается еще более безумным смехом.
***
— Сяо Синчэнь! Тот резко просыпается от этого крика и так же резко садится на кровати, из-за чего перед глазами на пару секунд темнеет. Сяо Синчэнь хватается за стену и пытается понять, что такого могло случиться, что кто-то так орет его имя. А главное, кто? Голос он определенно не узнает, тот явно принадлежит молодому парню, но он немного хриплый, как будто его обладатель — заядлый курильщик или сильно простужен. Сяо Синчэнь промаргивается, темнота перед глазами рассеивается, и он видит бледного, перепуганного Ван Чуньхуа, стоящего у распахнутой двери. Того самого Ван Чуньхуа, который за все полгода пребывания Сяо Синчэня в больнице не произнес ни слова. Шок мгновенно сменяется паникой, потому что что-то напугало этого мальчишку настолько, что предыдущая психологическая травма, из-за которой он не мог говорить, на этом фоне померкла. Сюэ Яна в палате нет, и спина Сяо Синчэня покрывается холодным потом, когда он понимает, что именно его друг? возлюбленный? скорее всего является причиной ужаса в глазах Ван Чуньхуа. Потому что иначе зачем ему врываться в эту палату? Сяо Синчэнь вскакивает с кровати и вылетает из палаты, Ван Чуньхуа бежит рядом и одной рукой показывает направление, второй зажимая собственный рот, сам не веря в то, что тот все еще способен издавать какие-то звуки. Около столовой толпятся пациенты, большинство — смертельно бледные, кто-то кричит, кто-то плачет. Медсестры носятся между ними, вкалывают некоторым какие-то лекарства, санитары растаскивают других по палатам. Сюэ Яна не видно, и сердце Сяо Синчэня проваливается в желудок, видимо, потревожив весь его скромный завтрак, который теперь начинает проситься наружу. К дверям столовой не подобраться — слишком много народу, — и посмотреть, что случилось, не выходит. Только шепотки вокруг иголками впиваются в мозг, пока тот рисует все более и более страшные картины: — Столько крови, никогда не видел столько крови! — А за что он его, кто-нибудь понял? — Какой ужас! — Он же даже не сопротивлялся… А потом трое санитаров выволакивают из столовой какое-то тело, пока еще четверо расталкивают пациентов. Сяо Синчэнь плюет на приличия и локтями расталкивает толпу, подбираясь ближе, только чтобы увидеть обмякшего в цепкой хватке санитаров Сюэ Яна, снова запакованного в смирительную рубашку. Ему кажется, что сердце останавливается. Он бросается вперед, но крепкий санитар отталкивает его, словно он не весит вообще ничего, и Сяо Синчэнь удерживается на ногах только потому, что его со всех сторон зажимают тела других пациентов и падать просто некуда. — А-Ян! — перекрикивая всех, включая просящих успокоиться санитаров, зовет он. — А-Ян, пожалуйста! Он не знает о чем просит, наверное, просто поднять глаза и улыбнуться своей самой милой клыкастой улыбкой. Но Сюэ Ян не шевелится, санитары волокут его дальше по коридору, и Сяо Синчэнь уже собирается продолжить свои отчаянные и откровенно бессмысленные попытки до него добраться, когда замечает выходящую из столовой А-Цин. Он бросается к ней, мертвой хваткой вцепляясь в ее руку: — А-Цин с ним все нормально? Что с Сюэ Яном?! Из-за паники он не сразу замечает, насколько пустой у нее взгляд, как одеревенело она двигается. Она поворачивается, пару секунд смотрит как будто сквозь него, а потом в ее глазах появляется узнавание, и по щекам начинают катиться слезы. Она пару раз всхлипывает и вдруг резко обнимает его, обхватывая руками за талию, и утыкается лицом в его грудь. Сяо Синчэнь неловко замирает, пораженный такой реакцией всегда сильной девушки, и машинально запускает руку в ее волосы. Пациенты странно пялятся на них, поэтому Сяо Синчэнь начинает пятиться, уводя А-Цин от направленных на нее взглядов. Она все всхлипывает и цепляется за него, пока он уводит ее по коридору, он хочет забрать ее к себе в палату, потому что идти к Сюэ Яну без него самого кажется практически взломом с проникновением, но тут А-Цин поднимает на него свои невозможно светлые глаза и шепчет: — А-Ян в порядке, я вколола ему сильное успокоительное, часа через полтора проснется. Но Цао Мина спасти не удалось. Что-то ломается в Сяо Синчэне от этих слов. Пылью под ногами осыпаются надежды, годами выстраивавшаяся вера в человечество и жалкие остатки собственного достоинства. Он не строит иллюзий. Он знает, кого защищал Сюэ Ян. Он сам сказал Сюэ Яну, что это Цао Мин довел его до слез, и пусть он и пытался сгладить углы, этого явно оказалось недостаточно. Получается, это он, Сяо Синчэнь, убил несчастного Цао Мина. Ноги подкашиваются, и он сползает по стене на пол, утягивая за собой А-Цин. Она прижимается к его боку, подтягивая колени к груди, и даже не пытается вытереть слезы, которые текут из ее глаз нескончаемым потоком. А вот Сяо Синчэнь не плачет. Он недостоин. Он гладит А-Цин по голове и начинает тихо шептать какие-то успокаивающие глупости, в которые сам не верит. Он уже ни во что не верит. Он не сразу замечает направляющегося к ним Сун Ланя. Тот, не меняя траектории, хватает за руку пробегающего мимо санитара, и голосом, металла в котором хватило бы на топор палача, спрашивает: — Что произошло? Санитар уже какого-то зеленого оттенка, но не ответить врачу не может, поэтому выдавливает правду, стараясь, видимо, использовать как можно меньше слов, чтобы поскорее сбежать от этого пронизывающего взгляда: — Сюэ Ян убил Цао Мина. Лицо Сун Ланя сначала теряет все краски, а потом покрывается красными пятнами. Он резко переводит взгляд на Сяо Синчэня, встречаясь с ним глазами, и тот видит на его лице смесь ужаса и бешенства. А-Цин с трудом проглатывает комок в горле, но сил подняться не находит, поэтому просто прижимается ближе к Сяо Синчэню, тоже смотря прямиком на психиатра. На лице Сун Ланя ходят желваки, он громко и глубоко дышит, пытаясь сдержаться и не разнести к херам всю эту проклятую больницу. Девяносто процентов его проблем последние четыре года исходят от одного-единственного пациента, которого на кой-то черт перевели из отделения для буйных к нему, хотя лучше бы на расстрел. Это — последняя капля. — Я отправлю вашего дружка на смертную казнь, — шипит Сун Лань в лица застывшей на полу парочки, а потом срывается с места и стремительным шагом направляется дальше по коридору, раздавая указания. А Сяо Синчэнь цепенеет, чувствуя только, как впиваются в его предплечье пальцы А-Цин. Он поворачивает голову и встречается с ней взглядом, читая в глазах напротив те же ужас и отчаяние, что испытывает сам. Нет-нет-нет-нет-нет, этого не может быть, так нельзя, Сюэ Ян болен! Его нельзя судить наравне со здоровыми людьми! — Цао Мин даже не сопротивлялся, — шепчет А-Цин, и Сяо Синчэнь чувствует, как его внутренности покрываются корочкой льда. — Судя по словам пациентов, Цао Мин провоцировал Сюэ Яна и не пытался отбиться, иначе санитары могли бы успеть. На этих словах Сяо Синчэнь осознает две вещи. Во-первых, он виноват даже больше, чем думал. Именно он расстроил Цао Мина, который находился в глубокой депрессии, и именно из-за него Сюэ Ян пошел мстить. Сяо Синчэнь буквально организовал встречу двух людей, один из которых хотел убить, а второй — умереть. Он выполнил работу судьбы, злого рока, духа поветрия, он — главный виновник произошедшего. А во-вторых… Сяо Синчэнь понимает Цао Мина. Вся семья этого раньше солнечного, а теперь потухшего человека мертва, ему некуда возвращаться, его никто не ждет. Тот просто не смог найти сил или способа убить себя сам, поэтому воспользовался живым орудием убийства в лице Сюэ Яна. Так эгоистично, но так логично. Сяо Синчэнь не может осуждать Цао Мина за желание умереть, но способ, что он выбрал, поистине отвратительный. Сам Сяо Синчэнь каждый раз, когда его настигало желание вот прям в этот момент закончить все, руководствовался одним-единственным принципом: не доставляй неудобств. Прыгнуть под поезд? А как потом жить машинисту? Утопиться в общественном водоеме? А если нырять там начнет ребенок? Заставить кого-то другого убить тебя? Его посадят, а то и казнят, Цао Мин, ты что, не понимал, что творишь?! — Почему все это с ним происходит? — шмыгает носом А-Цин. — Пациенты не будут считаться свидетелями, потому что они психически нездоровы. Но это же не значит, что они полностью невменяемы, так почему? За что ему все это?! Сяо Синчэнь продолжает поглаживать ее по спине, смотря в одну точку в пространстве. Он бы тоже хотел знать ответ на этот вопрос. — Он же всегда ради дорогих ему людей подставляется, — продолжает А-Цин. — Если бы он и вправду не был способен формировать привязанности, как твердит доктор Сун, его жизнь была бы намного лучше. Он не рассказывал, как попал в больницу? С трудом осознав, что от него ждут ответа, Сяо Синчэнь покачал головой: — Я только по слухам знаю, что его обвиняли в убийстве его опекунов, — тут к нему приходит осознание, и он немного удивленным тоном поправляет себя. — Видимо, ваших общих опекунов? Сам он никогда об этом не говорил, а мне было неловко спрашивать. Улыбнувшись уголками губ, А-Цин кивает: — Да, он такой, никогда на жизнь не жалуется, — улыбка пропадает с ее лица. — Но я была в тот день дома. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать, и опекуны решили, что сколько бы денег Сюэ Ян ни приносил домой, эксплуатировать нас обоих будет выгоднее. А знакомый нашего приемного отца сказал, что я симпатичная, и он готов заплатить за то.. за то… — А-Цин всхлипывает. — Опекуны были не против, это же очень выгодный бизнес, так они мне сказали, и разрешили и дальше ходить в школу, раз этого так хотел Сюэ Ян. Все это они мне выдали в тот долбанный вечер, а потом этот подонок, что звался нашим приемным отцом, сказал, что хочет «протестировать товар». Кончики пальцев Сяо Синчэня холодеют, на загривке встает дыбом метафорическая шерсть. Святые небожители, да у него в жизни и вправду все хорошо. Достанься ему судьба А-Цин или Сюэ Яна, он бы и до совершеннолетия не дожил. Он одновременно и хочет знать историю этих двоих, и не хочет слушать дальше, потому что он не готов, он определенно к этому не готов. — Наша приемная мать всегда была аморфной, ее, кроме бутылки, вообще ничего не интересовало. Ей даже было плевать на то, что ее муж собирается у нее на глазах насиловать ребенка! Я была всего лишь ребенком, я была в таком ужасе, ты даже не представляешь! Сяо Синчэнь и правда не представляет, потому сейчас он чувствует себя так, будто вот-вот умрет от остановки сердца, а он даже не проживает все это, просто слушает пересказ. — Не думаю, что я смогла бы оправиться после подобного. Но в тот вечер Сюэ Ян вернулся домой пораньше, и застал, как приемный отец, вытащив из брюк ремень, пытается сдернуть с меня джинсы, пока приемная мать развалилась на диване и смотрит это шоу. Я никогда не видела, чтобы он был в такой ярости. Опекуны уже знали, что он работает на мафию, поэтому перепугались и попытались сбежать. Приемный отец хотел спрятаться в смежной комнате, он хлобыстнул дверью и перебил Сюэ Яну мизинец на левой руке. Там уже от этого столько крови было, но А-Ян как будто даже не чувствовал боли. Он выбил дверь, выволок обоих опекунов в гостиную, и привязал к стульям. Я все сидела в углу, ни пошевелиться, ни даже взгляда отвести не могла, все тело будто ватное было. Она берет Сяо Синчэня за руку и он чувствует, насколько холодные у нее ладони, будто она и не жива уже. Сяо Синчэнь тоже чувствует себя не совсем живым, эта история — не лучше фильмов ужасов, а он их никогда не любил. Несчастные дети, почему судьба к ним так жестока? Он теперь понимает, почему Сюэ Ян предпочел отшутиться и не признаваться, что случилось с его пальцем. Вот тебе и «на мясоперерабатывающем заводе отпиликал». — А Сюэ Ян тогда будто обезумел. Я знала, что он работает на банду, знала, что они там не цветы высаживают, но при мне он до этого никогда никого не убивал. Он отрезал обоим языки, а потом начал выкалывать глаза, по очереди: один отцу, один матери, один отцу, один матери. А-Цин вся дрожит, невидящим взглядом смотря в стену, снова проживая тот страшный день. — Они так кричали, давились собственной кровью, задыхались, а я сидела и смотрела. Я бы не смогла остановить Сюэ Яна, но, знаешь, я и не хотела его останавливать. Я ненавидела их всей душой, но у меня не хватало ни сил, ни смелости им противостоять. А ему хватило. Я давно видела, что с ним что-то не так, у него будто совсем эмпатии не было, но в тот вечер я поняла, что он правда болен. Я же ненавидела опекунов, я не жалела бы об их смерти, но я никогда не смогла бы так наслаждаться их убийством. Я тряслась в углу комнаты, а Сюэ Ян смеялся, наблюдая, как они бьются в агонии. Она закусывает губу, чтобы не всхлипнуть. — Когда он устал от криков, то просто разрезал им животы кухонным ножом. И органы… они прямо на ковер упали, с таким склизким звуком. А Сюэ Ян повернулся ко мне, улыбнулся совсем как обычно, и сказал адрес, по которому можно найти деньги, что он спрятал на черный день. Сказал убегать, забирать все, и что он найдет меня через пару месяцев, когда все уляжется. Я так и сделала, но полиция нашла его быстрее, чем мы снова встретились. Ему уже восемнадцать было, не мог он их пораньше прикончить?! Он под полную уголовную ответственность попадал. Знаешь, у него по тому адресу много денег было. Он мог бы давным-давно сбежать от опекунов и жить сам по себе, но он не хотел меня оставлять, а без официальных опекунов меня в школу было не определить. Он так хотел, чтобы я жила нормальной жизнью, которой у него никогда не было, он же все ради меня делал. Сяо Синчэнь кивает. Да, очень на него похоже. — Палец без лечения загноился, пришлось ампутировать. А Сюэ Яну поставили диагноз «асоциальная психопатия» и положили сюда, лечиться. Мне его денег хватило на новые документы и колледж, я специально пошла в медицинский, чтобы Сюэ Яну помочь. Первый год он в отделении для буйных провел, туда посетителей не пускали, а как его сюда перевели, я стала к нему ходить. Знаешь, он так рад был, что у меня все в порядке. Потом я сюда же работать устроилась, чтобы присматривать за ним. Но не справилась, я опять не справилась. По щекам А-Цин снова текут слезы, и Сяо Синчэнь притягивает ее к себе в объятия. Он не знает, что можно сказать на это, он вообще не способен говорить после услышанного. Одно он знает точно: это не А-Цин не справилась, это он, Сяо Синчэнь, обрек Сюэ Яна на смерть. Потому что на протяжении пяти лет Сюэ Ян здесь жил, как почти нормальный человек, и только из-за Сяо Синчэня он снова убил. А-Цин потихоньку успокаивается и отлепляется от него, чувствуя себя крайне неловко. — Прости. Я не должна была реветь на тебе, и, наверное, рассказывать все это мне тоже не стоило. — Все хорошо, — тихо произносит Сяо Синчэнь. — Плакать — это нормально, все иногда нуждаются в чужой поддержке. И, честное слово, все произошедшее — не твоя вина, ты ничего не могла сделать, чтобы предотвратить это. Вот он — мог. Но не сделал. Лучше бы он умер полгода назад, тогда эти два чудесных, но крайне несчастных человека сейчас были бы в порядке. — Спасибо, — криво улыбается А-Цин. — Мне правда стало чуть легче. Сяо Синчэнь кивает, помогает ей встать и смотрит ей в спину, когда она уходит прочь, чтобы умыться и вернуться к своим обязанностям. Хорошо, что ей стало легче. Потому что ему — точно не стало. Едва А-Цин скрывается в уборной, он разворачивается и спешно уходит в свою палату, чтобы достать из матраса лезвие. Затем переходит в палату напротив, снимает свитер и надевает больничную рубашку Сюэ Яна, ту самую, с коротким рукавом. Он знает, где тот хранит запасной комплект. Форма пахнет Сюэ Яном, и, если закрыть глаза, можно представить, что тот рядом, почти обнимает, вот только тепла чужого тела почувствовать не удается. И больше не удастся, потому что Сяо Синчэнь отправил Сюэ Яна на смерть. От этого становится страшно, горько, и противно ноет в груди, чуть левее центра. Сяо Синчэнь опускается на пол, опираясь спиной на кровать Сюэ Яна, и вперивает взгляд в оголенные предплечья, крепче сжимая в пальцах лезвие.
