Противопоказания к применению антидепрессантов

Пронзительный, ритмичный писк противно врезается в мозг, сверля в нем все новые отверстия. Он доносится откуда-то слева, и хочется долбануть по его источнику рукой, но тело чувствуется каким-то деревянным, а попытка пошевелить хотя бы пальцем отзывается жуткой болью в предплечьях. Такой же, какая была, когда он резал вены, сидя на полу палаты. Эта боль взрывает до этого крепко запертый сейф с воспоминаниями, которые теперь проносятся в сознании, как стадо антилоп. О, нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Только не это. Только не снова. Его опять спасли?! Да сколько можно?! Во рту настолько сухо, что Сахара по сравнению с ним кажется аквапарком. Глаза открываться отказываются, голова настолько тяжелая, что Сяо Синчэнь хочет потрогать ее и проверить, не привязана ли к ней гиря. Но потрогать не получается, потому что, опять же, руки. Руки болят нещадно, стоит только попытаться ими пошевелить, и даже просто лежа по бокам немного ноют, несильной, но перманентной болью. Сяо Синчэнь с трудом размыкает пересохшие губы, но из горла вырывается только хрип. Он слышит копошение и ласковый, успокаивающий голос, до боли знакомый, но сейчас раздающийся как будто из-под воды. Слов не разобрать, а уставший мозг отказывается сопоставлять голос с человеком. К его губам подносят стакан воды, который он выпивает с жадностью умирающего. Но нет, он, к сожалению, опять жив, и ему снова придется разбираться с последствиями. Накрутить себя Сяо Синчэнь не успевает, потому что окружающие звуки уплывают, и он снова проваливается в темноту. Когда он просыпается в следующий раз, к писку добавляется яркий свет, режущий глаза даже сквозь сомкнутые веки. Голова все еще весит полтонны, но шевелиться Сяо Синчэнь предусмотрительно не пытается, опасаясь нового приступа боли. Хотя, если говорить на чистоту, он заслужил. Он это решил, еще когда резал вены, но тогда же он решил, что сил пытать себя у него нет. Поэтому он не двигается и решает выполнить максимально простую, как ему кажется, задачу: открыть глаза. В этот раз разлепить веки получается, но на это все еще уходит колоссальное количество энергии, и Сяо Синчэнь невольно стонет. Слева снова слышится копошение, и перед его лицом появляется невысокая фигура. Картинка пару-тройку секунд двоится, но потом силуэт все же собирается в единого человека, которым оказывается взволнованная А-Цин. Девушка выглядит… плохо. Сяо Синчэнь не привык в таком ключе думать о людях, особенно о девушках, большинство из которых к своему внешнему виду относится весьма трепетно. Но по-другому охарактеризовать А-Цин не получается: она откровенно измучена, синяки под ее глазами рушат географию и оказываются двумя Тихими океанами, потому что даже Атлантический меньше. А-Цин осунулась и как будто похудела, но явно не от хорошей жизни. Сейчас она выглядит сильно старше, как возрастная мать-одиночка с тремя детьми, а ведь ей всего двадцать один. Сяо Синчэнь замечает в ее глазах беспокойство, и ему сразу же становится стыдно, потому что причиной этого беспокойства и, возможно, еще и истощенного состояния А-Цин, является он сам. «Не создавай неудобств», да? Кажется, он сам не следует своему же принципу.       — Прости, — хрипло выдыхает он. Язык ворочается с большим трудом, будто обмазан какой то клейкой массой и теперь прилипает ко всей ротовой полости сразу. А-Цин отрицательно трясет головой, в уголках глаз собираются слезы, но губы складываются в неуверенную улыбку. Она помогает ему принять полусидячее положение, отчего тело пронзает короткая, но резкая вспышка боли, а затем подается вперед и обнимает его, мягко, почти невесомо.       — Все хорошо, тебе не за что извиняться. О, здесь она не права, ему есть за что извиняться. Он наверняка устроил переполох в больнице, он заставил А-Цин волноваться, из-за него погиб Цао Мин, из-за него Сюэ Яна… Сяо Синчэнь дергается, вспомнив, какая судьба ждет самого дорогого ему человека. Его казнят, потому что Сяо Синчэнь поссорился с Цао Мином, потому что Сяо Синчэнь рассказал об этом Сюэ Яну, потому что Сяо Синчэнь потом бесстыже заснул, хотя знал, что Сюэ Ян очень остро реагирует на любые грубости в свою сторону и в сторону дорогих ему людей. Сяо Синчэнь ему дорог? А-Цин отстраняется и замечает отчаяние в его глазах.       — Сколько… я спал? Вопрос критично важен, Сяо Синчэнь не юрист, но он хотел бы успеть попрощаться с Сюэ Яном перед исполнением приговора. А потом можно будет попытаться снова.       — Три дня. Сердце Сяо Синчэня больно ударяется о ребра. Сколько обычно занимает процедура суда, если виновник преступления стопроцентно известен? Сяо Синчэнь никогда не интересовался: повода не было, он ведь типичный «хороший мальчик», образцовый гражданин, он даже дорогу только на зеленый переходит.       — Сюэ Ян?.. — ослабевшим голосом спрашивает он. Продолжать вопрос не хочется, словно стоит сказать это вслух, и казнь Сюэ Яна станет свершившейся явью.       — Его перевели в другую больницу, в отделение с агрессивными пациентами. У нас вообще сейчас обширные проверки, скорее всего, большинство санитаров, медсестер и, может, даже врачей, уволят и…       — Подожди, — перебивает Сяо Синчэнь; в детстве за это бабушка шлепнула бы его по губам. — Так Сюэ Яна не будут судить? Его речь от удивления даже становится более четкой. А-Цин фыркает:       — Нет, конечно. Он официально невменяем, его нельзя представить к ответственности. Ему назначили новую психиатрическую экспертизу, но Сюэ Ян мало того, что действительно болен, так еще и не дурак: он знает, что отвечать, чтобы его отправили на лечение, а не на расстрел.       — Но Сун Лань же сказал… А-Цин закатывает глаза:       — Доктор Сун просто бесился и выдал нам свое самое заветное желание. Я тогда перепугалась, что он ему с горяча какое-нибудь экспериментальное лечение назначит, наподобие лоботомии, — тут глаза А-Цин широко распахиваются и она ошарашено смотрит на обескураженного Сяо Синчэня. — Подожди, так ты из-за этого…       — Конечно, из-за этого! — вспыхивает Сяо Синчэнь. — Я думал, что отправил Сюэ Яна на казнь!       — Ты отправил? Они встречаются симметрично непонимающими взглядами.       — Ну как: разозлил Цао Мина, рассказал Сюэ Яну, не проследил за ними… В глазах А-Цин смешиваются возражение и жалость:       — Ты слишком много на себя берешь. Они оба взрослые, относительно вменяемые люди, ты не мог предвидеть произошедшего и защитить всех. Знаешь, в чем твоя проблема, Сяо Синчэнь? Вину ты чувствуешь за всех, а радости не чувствуешь даже за себя, — она вздыхает. — Отдыхай. Я скажу врачам, что ты очнулся и навещу тебя еще раз через пару дней. Подумай над моими словами, пожалуйста. Она проходит к двери и распахивает ее, уже собираясь уйти, но замирает на пороге, вспомнив, что не сказала самого главного. Полуобернувшись к нему, А-Цин добавила:       — И кстати. Сюэ Ян, прежде чем его забрали, попросил передать тебе кое-что. Он сказал, что если ты этого хочешь и готов ждать, он выйдет из больницы и проведет с тобой вечность. Никогда от него подобной ванильной фигни не слышала, так что ты и вправду особенный. Лучше бы тебе не лишать этот мир такого уникального человека. Дверь за ее спиной захлопывается, не дав Сяо Синчэню ни шанса на ответ, но его губы все равно трогает улыбка.

***

В этот раз Сяо Синчэнь в больнице проводит почти четыре недели: порезы, сделанные довольно тупым лезвием прямо по предыдущим шрамам, заживают плохо. Руки постоянно отзываются болью, пальцы не слушаются, что превращает простейшие действия в сюжет фильма «Миссия невыполнима». Взять в руки кружку Сяо Синчэнь смог только на пятый день, до этого приходилось постоянно просить медсестер напоить его, но до самой выписки кружку все равно приходится держать обеими руками, сжимая ее между ладоней, а не придерживая пальцами. Ложку он держит в кулаке, как годовалый ребенок, и даже немного радуется тому, что палочки ему не дают в силу нестабильного эмоционального состояния: есть ими он все равно бы не смог. Учиться писать приходится заново. О каллиграфическом почерке, которым он когда-то гордился, теперь остается только мечтать. Бабушка приносит ему толстые карандаши, которые предназначаются для маленьких детей, не способных удержать в руках более тонкие предметы, но даже с их помощью иероглифы пляшут и искривляются, походя теперь больше на языческие письмена для призыва нечистых сил. Нормальные люди написанного не понимают, нечистые силы тоже призываться не спешат, и Сяо Синчэнь откровенно загибается от скуки. Бабушка за эти неполные четыре недели приходит всего дважды, принося необходимые вещи и стараясь не смотреть ему в глаза при разговоре. Сяо Синчэнь чувствует исходящие от нее волны вины, будто она думает, что ответственна за его депрессию и попытки свести счеты с жизнью. Он пытается ее переубедить, но, как только речь заходит о его болезни, бабушка резко вспоминает об оставленном на плите варенье и незакатанных огурцах и спешит ретироваться. Сяо Синчэнь не говорит ей, что банки закрывают обычно в конце лета, а сейчас только весна. Зато А-Цин бывает у него стабильно раз в три дня, принося с собой новости о внешнем мире в целом и психиатрической больнице в частности, в своих рассказах мешая официальную рабочую лексику с каким-то тюремным жаргоном. Сяо Синчэнь благодарен Сюэ Яну и всем известным богам за то, что ей удалось навсегда покинуть те места, где она выросла. Сюэ Ян ожидаемо проваливает психиатрическую экспертизу, и его определяют в новую больницу, в отделение с опасными пациентами. Посетителей к нему не пускают, поэтому поговорить с ним не представляется возможным даже для сестры. А-Цин умудряется устроиться в его же больницу, но в другое отделение, потому что ее опыта для работы в отделении Сюэ Яна не хватает, но обещает подружиться с другими медсестрами и напроситься к нему в отделение на чай. Клинику, в которой Сяо Синчэнь провел полгода своей жизни, затапливает волна проверок, больница захлебывается и идет ко дну, отчаянно размахивая белым флагом. В итоге принимается решение ее закрыть: убийство и почти удачная попытка суицида, произошедшие в один день, сильно подкосили ее репутацию. Бóльшая часть персонала оказывается уволена, за что Сяо Синчэнь снова чувствует вину, некоторые — переведены в другие больницы. Сун Лань отделывается увольнением, огромным штрафом и прядью седых волос на голове. Узнай Сюэ Ян о последнем пункте — остался бы крайне доволен своей выходкой. Самого Сяо Синчэня после относительного заживления порезов определяют в другую лечебницу, не ту, куда попал Сюэ Ян, зато с Ван Чуньхуа они снова в одном отделении. Тот постепенно начинает говорить и признается, что его изнасиловали пятеро отморозков, когда он возвращался с курсов поздно вечером. Становится понятно, почему он шугался чужих прикосновений, а еще тошно, потому что такое маленькое милое солнышко не должно было проходить через подобное. Сяо Синчэнь искренне радуется за него, когда Ван Чуньхуа выписывают. Тот со своей семьей переезжает в Корею и несколько лет спустя Сяо Синчэнь с удивлением замечает его фотографии в модном журнале. Раз их поместили в разные больницы, ждать Сюэ Яна в клинике становится бессмысленно и приходится и вправду лечиться. Поначалу данный факт Сяо Синчэня крайне огорчил, со временем он смирился, а позже и вовсе понял очевидные плюсы такого стечения обстоятельств. Оказывается, что если при взгляде на окно ты не думаешь о том, чтобы выброситься из него, можно увидеть красивый пейзаж. А-Цин регулярно навещает его, теперь в качестве посетителя , а не медсестры, и передает сообщения от Сюэ Яна, полученные в ее секретных миссиях по чаепитию в отделении для буйных. Через восемь месяцев лечения Сяо Синчэня выписывают, обязав ежедневно принимать антидепрессанты и раз в месяц показываться на приеме у психиатра. Сюэ Ян бы пошутил, что месяца для самоубийства более, чем достаточно. Сяо Синчэнь бы ответил, что теперь ему есть, ради чего жить. Он заново поступает в университет: восстанавливаться на прошлую специальность нет ни желания, ни возможности. Сяо Синчэнь выбирает биологический факультет: помогать кому-то все еще хочется, но Вэнь Цин, его новый психиатр, настоятельно рекомендовала выбрать профессию, максимально отдаленную от людских проблем, чтобы чужие переживания ненароком не спровоцировали рецидив у самого Сяо Синчэня. Довод разумный, тем более, природа нуждается в помощи не меньше людей, а помогать ей желающих немного. По вечерам Сяо Синчэнь подрабатывает в цветочном магазине, и ему кажется, что он является посредником для бумеранга добра: каждый день он получает десятки улыбок от тех, кто покупает цветы на праздники, и отдает их тем, кто пришел за букетом на похороны. Хорошо, когда людей первого типа больше, тогда он может эгоистично припрятать пару улыбок себе. Однажды посетительница, флиртуя с ним, спрашивает о том, какие у него любимые цветы. Он тихо отвечает: «Полынь», и не замечает, как смеется девушка, потому что перед глазами — хитрый взгляд и клыкастая ухмылка. Сяо Синчэнь вживую знакомится с Вэй Усянем и Лань Ванцзы. Оба оказываются прекрасными людьми и приятными собеседниками, даже несмотря на то, что слушает из них только Лань Ванцзы, а говорит — только Вэй Усянь. Это идеальный баланс, они приятно дополняют друг друга, и Сяо Синчэнь верит, что они с Сюэ Яном такие же: Инь и Ян, неразделимые противоположности. С А-Цин он встречается раз в две недели, водит ее в музеи, театры и даже парки аттракционов. Когда она, пролетая над землей на карусели, жмурится и смеется, раскинув руки, Сяо Синчэнь понимает, что такое счастье. Он хочет привести сюда Сюэ Яна и смеется тоже, представив, как тот колошматил бы актеров в комнате страха. Спустя год после выписки ему больше не нужны таблетки. Еще через год умирает бабушка, и Сяо Синчэнь обнаруживает себя в ванной, захлебывающимся в слезах. Они мало общались в последнее время: каждое утро ездить из деревни в университет было неудобно, и Сяо Синчэнь снимал однушку в черте города. Он думает, что если бы был рядом, мог бы заметить признаки инфаркта и успеть помочь. В голову лезут крамольные мысли о том, что шрамов на его теле так много, что новых никто не заметит. Не то чтобы кто-то замечал эти: он по-прежнему не носит одежду с коротким рукавом. Но вместо того, чтобы взяться за лезвие, он хватает телефон и дрожащими пальцами набирает номер А-Цин. Через час она вместе Вэй Усянем и Лань Ванцзы отпаивает его настойкой пустырника. Эти же трое начинают по очереди дежурить в квартире Сяо Синчэня, следя чтобы он ничего с собой не сделал. Антидепрессанты снова встают на полку в кухне. Сюэ Ян через А-Цин передает рекомендацию наесться конфет и врезать кому-нибудь, чтобы выпустить эмоции, а также просьбу дождаться его, ведь «осталось совсем немного». Сяо Синчэнь заводит полочку для шоколада, покупать который ему нравится больше, чем есть, и записывается на ушу. Постепенно становится чуть легче, от боевых искусств ли, от таблеток, или от прошедшего времени — не знает даже сам Сяо Синчэнь. Возможно, дело и вовсе в осознании того, что на свете остались люди, которым есть до него дело. Идет первый семестр третьего курса, Сяо Синчэнь старательно записывает за лектором подробности процесса размножения папоротников, когда его телефон пиликает уведомлением. Он кидает взгляд на экран и замирает на мгновение, а потом кучей сваливает тетради в рюкзак и вылетает из лекционной под ошарашенными взглядами двухсот пар глаз. «Сюэ Яна перевели в обычное отделение». Он несется к больнице, путь до которой из любой точки города сотню раз обводил пальцем на карте. Чувств в груди так много, что кажется, его сейчас просто разорвет, от счастья хочется совершенно по-глупому визжать. Мысль о том, что сбегать прямо посреди лекции невежливо, ни на мгновение не посещает его голову. Сюэ Яна перевели в обычное отделение, а значит, теперь к нему пускают посетителей. Сяо Синчэнь как в тумане заполняет необходимые документы, пока сердце истошно рвется навстречу Сюэ Яну. Если бы он знал, в какой стороне находятся комнаты для встреч, — точно не сдержался бы и убежал сам, без провожатых. Пока медсестра ведет его в нужную комнату, он еле сдерживается, чтобы не подпрыгивать от нетерпения, медсестра с подозрением косится на его бегающий взгляд. На его памяти он впервые настолько эмоционален, но он не хочет этого менять. Дверь распахивается, и его глаза тут же встречаются с черными хитрыми глазами напротив. Сяо Синчэнь замирает, рассматривая сидящего за столом Сюэ Яна. Они не виделись больше трех лет, но тот ни капли не изменился: та же хитрая ухмылка, те же коварные, но такие соблазнительные клычки, те же крепкие мышцы, к которым хочется прильнуть всем телом. Только волосы отросли, видимо, приближаться к нему с ножницами медсестры боялись, и теперь черные пряди достают ему до лопаток. В них просто до трясучки хочется зарыться пальцами. Сюэ Ян поднимается со стула, делает шаг навстречу, и Сяо Синчэнь срывается с места, впечатывается в него всем телом. Боги, как он скучал! По этим сильным, теплым объятиям, по этому проникающему в душу взгляду, по ставшему таким родным запаху. Сяо Синчэнь чуть отклоняется, не разрывая объятий, чтобы заглянуть Сюэ Яну в глаза. Он все смотрит и не может наглядеться, ему кажется, что стоит его отпустить — и тот снова ускользнет на долгие годы. Он приоткрывает губы от восторга, не в силах придумать, что сказать в такой важный момент, и Сюэ Ян нагло пользуется его заминкой, чуть качнувшись вперед и накрывая его губы своими. Сяо Синчэня будто пронзает электрическим током. Он плавится, расслабляется в этих сильных руках, отдается целиком и полностью. Сюэ Ян проникает в его рот языком, целует глубоко, мокро и властно, а Сяо Синчэнь позволяет ему творить все, что ему вздумается. Под сомкнутыми веками рассыпаются звезды, сердце грозит проломить грудную клетку, он возносится на небеса и заново размазывается по земле, растекается безвольной массой. Это его первый поцелуй за двадцать пять лет, и теперь он жалеет, что не поцеловал Сюэ Яна еще при первой встрече. Навряд ли тот бы этому обрадовался, но, святые небожители, ему обязаны возместить все пропущенные годы. А Сюэ Ян наконец понимает, почему вокруг вылизывания чужого рта такой ажиотаж — правильный человек превращает этот процесс из сомнительного мероприятия по обмену слюнями в акт любви. Важен не столько сам процесс, сколько чувство единения, ощущение горячего тела в руках, возможность подчинять или отдаваться во власть партнера. Сюэ Ян отстраняется, оставляя руки на талии Сяо Синчэня, между их губ тянется тонкая ниточка слюны, и это так грязно, но так возбуждающе, что он очень хочет разложить Сяо Синчэня прямо здесь, на столе. Он не делает этого только потому, что Сяо Синчэнь навряд ли сможет расслабиться под ошарашенным, но от этого не менее внимательным взглядом медсестры. Сяо Синчэнь этот взгляд как раз замечает и крайне очаровательно краснеет. Если он продолжит так краснеть, Сюэ Ян его все-таки разложит. При этой мысли по его лицу расползается хищная улыбка. Сяо Синчэнь смущенно опускает взгляд, переступает с ноги на ногу и улыбается:       — Привет. Прости, я так спешил, что не захватил конфет. Сюэ Ян усмехается:       — Не беспокойся. Самая вкусная конфетка уже здесь. Он подмигивает, и Сяо Синчэнь снова покрывается красными пятнами смущения. Медсестра наконец отмирает и оттаскивает Сюэ Яна на другой конец комнаты. Дальнейший разговор проходит на пристойной дистанции, но не избавляет медсестру от выслушивания бесстыжих шуточек Сюэ Яна. По окончании времени посещений Сяо Синчэню влепляют штраф за непотребное поведение, а Сюэ Яну за него же запрещают прогулки на две недели. Ни один из них раскаяния не ощущает.