У Бога закрыты глаза

По правде сказать, не одна только паранойя составляла мне компанию в жизни. Был ещё непрошибаемый «пофигизм» по отношению ко всему происходящему. Кто-то скажет, что комплект из этих двух явлений называется «здравым смыслом», и что паранойя никакая не паранойя, а инстинкт самосохранения, присущий каждому. Так оно и было бы, подчиняйся они хоть какой-то логике. В моём же случае, это были две крайности, которые не уравновешивали, а только сменяли друг друга. Преобладал, конечно, «пофигизм». Сложно бурно реагировать на всю ту ерунду, что происходит каждый день, тем, кто пережил войну. О событиях 10-летней давности я мало что помню, но почему-то всегда мысленно сравнивал их и какие-то повседневные ситуации. Так что страдания одногруппников по не пойми какому поводу казались мне верхом идиотизма. Преподаватели не могли нарадоваться, считая меня «серьёзным молодым человеком», а у меня просто с самого детства была контуженная оценочная система: «если это не смертельно, значит неважно». Откуда в голове у ребёнка мысли о смерти, я не задумывался вплоть до тех пор, пока не перестал быть им. Мало кто может сказать, где же та грань, отделяющая детство от всего остального. Ну, а если без лишних уточнений, то моё кончилось вместе с вопросами. Если до этого я задавал вопросы и получал расплывчатые ответы (или не получал вообще), то после мне знать уже ничего не хотелось. Потому что, кто знает, что там, в чёрном ящике... В ящике скоро окажется Фиа, - думаю я, и тут же злюсь на себя: из-за гадкого чувства юмора, из-за пессимизма и равнодушия. Не безразличие, нет, просто когда я... я думаю о его смерти, меня словно сбрасывает с обрыва. А какому нормальному человеку здравый смысл позволит угодить в пропасть? Так что я отхожу от края и не смотрю вниз. Сколько сейчас времени, я не знаю: часы в комнате отсутствуют. Зато в незашторенное окно ярко светит солнце, намекая, что всё-таки утро. Утром просыпается всё живое. Фиа спит. Я отворачиваюсь от него, но остаюсь сидеть рядом. На что надеюсь? На то, что он заворочается, спросит: который час, где здесь уборная? - да вот же, дверь справа. - Или поблагодарит Бога, что жив остался? Уж точно не на то, что дядя схватит меня за руку и будет молча сверлить взглядом, когда я посмотрю на него. - Что? Что такое? – не понимаю я. - Позвать Лабрадора? Профа? Нет. Не могу объяснить, по глазам вижу, что нет. - Ты же сказал, он поможет, - мне не удаётся изгнать из голоса обвинительные ноты, потому что те его слова - это... самая гнусная ложь. Ещё вчера стало ясно, что помощи ждать не от кого. - Тебе, - выдыхает Фиа, и, кажется, отпускает мою руку. Но впечатление обманчиво: она на месте, просто стала легче и как-то... прозрачнее. И я только что посмотрел вниз. `Отпускаю.` `Доверяю.` `Отдаю.` Звучит на раггском. Поднимаю глаза на его лицо, но там уже ничерта нет, кроме золотых искорок, снежинок... Это ложится на чашу моих весов и перевешивает, с грохотом и металлическим звоном падает вниз, словно камень на шее, тянет ко дну, и вот я лечу прямиком с обрыва. А когда в комнату врываются епископы - уже утонул. Эти снежинки забили мне лёгкие, но я продолжаю вдыхать их, ужасаясь до глубины души. Мне нужен воздух. На воздух! Скорее. Стоит им приблизиться ко мне, как я шарахаюсь от них. они же запрут меня. они изувечат меня. Мне страшно даже вскользь коснуться их. Я, запинаясь, отталкиваясь от косяков и стен, бегу прочь. Куда-нибудь. На улицу. Мне нужно очнуться, мне кажется, что это не мои руки, что я вообще не здесь. Воздух какой-то плотный, и вокруг всё... Солнце бьёт в глаза. *** - Эй! Оглох он, что ли? Фрау в три шага преодолел разделяющее их расстояние, схватил пацана за плечо и развернул к себе: - Эй? Всё буде... Он, похоже, в шоке, - заключил епископ, вглядываясь в зрачки, заслонившие собой всю радужку. - Похоже, - согласился подоспевший Кастор. - Но ты видел золотистую пыль? - Ну, видел, и что? - Фрау помахал рукой перед лицом парня: тот не отреагировал. - Что будет, если ей надышаться? - Откуда ж мне знать? Вот это, видимо, и будет... - То есть он не станет новым... - Нет конечно! - перебил тот. - Он же живой, в конце концов. - Кхм-кхм! - послышалось у них за спинами. - Вы бы оттащили его куда, люди смотрят. Хотя, с тобой, Фрау, давно всё понятно... - Закрой рот, Ланс, - рыкнул он и поволок парня обратно в церковь. *** «Рот... Закрой рот... Закрой рот, Ванесса!» Я подскакиваю на кровати. Нет здесь никакой Ванессы. И того, кто мог бы это сказать - нет. И, как всегда быстро, ко мне приходят воспоминания: они валятся с верхних полок и засыпают меня с головой. Я выискиваю глазами что-нибудь, на чём можно сосредоточиться, но не нахожу даже окна. За этим маленьким исключением, комната точь-в-точь, как та, где лежал Фиа. Фиа. Нет, не позволяю себе больше смотреть вниз, и это странным образом срабатывает. В голове, на удивление... «прибрано». Тут мебели меньше: кроме кровати и маленького столика, ничего нет. Лишь пара светильников на этих чёртовых золотистых стенах. Встаю, дёргаю дверь - предсказуемо заперто. Да, это было очевидно. Сажусь на пол, прислонившись спиной к двери, и начинаю распутывать клубок событий. Спокойно. Иначе опять захлестнёт. Смерть - это то, что случается со всеми. Когда я думаю так, мне кажется, будто всё нормально. Когда я вспоминаю золотистый пух, кружащий на месте дядиного тела, мне кажется, что что-то тут не так. Люди не рассыпаются «в пух и прах» в буквальном смысле. Я, можно сказать, стал свидетелем какого-то извращенного чуда. И, кто знает, может за это меня и закрыли? Может, у них тут что-то вроде «охоты на ведьм». А может, они все здесь такие. Как раз всплывает на поверхность эпизод, где Кастор, не используя ни зайфона, ни техники, сматывает свои нити. Я тогда наскоро решил, что это какое-то хитрое изобретение, а сейчас не знаю, что и думать. Я слишком спокоен. Слишком! Это пугает меня само по себе, а ещё перспективой того, что будет, когда мне станет «неспокойно». Шок. Конечно, это шок. А когда пройдёт? Где я вообще? Что это за место? Где моя сумка? Где дядины вещи? Почему мне вдруг стало радостно? Там, на улице, когда я заметил онемевший фонтан, с беззвучно падающей водой; когда вокруг была куча людей? Я уже ненавижу это место, от вида стен мне хочется лезть на них же. Обещал ходить с закрытыми глазами? Буду. Поднимаюсь с холодного пола, зажмуриваюсь и начинаю считать шаги. Чёрт! Надо было ходить против часовой стрелки. Дверь пребольно ударяет мне по лбу, и я шиплю, прижав руки к несчастной голове. Но вовремя вспоминаю, что надо, вообще-то, выбираться отсюда, и пытаюсь прошмыгнуть мимо епископа. Фрау, - я теперь вижу, что это он, - хватает меня за шкиряк, за что получает неслабый удар по печени, а потом и в глаз. Не теряя времени, вылетаю в коридор. - С голодухи ты злой такой, что ли? - тянет он, схватив меня за ногу и дёрнув на себя. Я падаю точно носом в пол и лениво наблюдаю за тем, как тот оставляет красную дорожку на плитке, пока меня тащат обратно внутрь. - Фрау!! - кричит кто-то. - Ты зачем ребёнка избил!? Что-то рядом хрустит, и меня уже не волокут никуда. - Уйч-ч-ч, - голос Фрау. - Кастор!.. - Как тебе не стыдно? - интонации Кастора удивляют. С чего бы вдруг ему возмущаться? - Он первый начал! - заорал Фрау. - Чёртов малец! - Что вы расшумелись? Прекратите немедленно! - негодующе вскрикнула девушка. Я приподнял голову и увидел спешащую к нам по коридору монахиню. - Что вы устроили в церкви!? «Да, не поздоровится им», - подумалось мне. Вроде такая милая миниатюрная девушка, а выглядит так, будто придушить их готова, если это потребуется, чтобы они заглохли. - Сестра Либель... - начинает Кастор. - Он меня запирает, морит голодом и бьёт!! - кричу я во всю глотку. - И меня бьёт, - жалуется Фрау. - Я про тебя говорил вообще-то, - бурчу ему тихо. Сестра наконец подходит к нам, и я слышу, как рядом опять что-то хрустит. Фрау выражает свой протест отчаянным благим матом, и потому хруст слышится вновь. - Как у Вас язык поворачивается - сквернословить в церкви!! - отчитывает она его, уперев руки в бока. - Что вы сотворили с бедным ягнёночком? Либель переводит взгляд на меня, и я понимаю: спасён.