Тот, кто помнит

      Небо сыпало снежными хлопьями. Первые удары колокола донеслись издалека — гулкие, бьющие по ушам. Эхом те висели над кладбищем, отсчитывая последние мгновения перед чем-то необратимым. Звуки смешивались с воем ветра, и каждый удар отдавался в груди мужчины невыносимым откликом вины…       Резкий и колючий ветер бил по лицу, трепал волосы и полы пальто, проскальзывал под воротник. Так, будто пытался пробраться к сжимавшемуся под ребристой клеткой сердцу. Он гонял по каменным дорожкам иссохшие листья и снежинки, двигаясь с ними в бешеном танце. Сама природа не могла успокоиться.       Могила, обрамленная полированным гранитом, стала последним пунктом назначения молодой девушки. Вокруг, несмотря на непогоду, лежали прекрасные венки и букеты: лилии, нежно-розовые розы и желтые ирисы, хризантемы — цветы, уже припорошенные снегом, казались беззащитными, как и их хозяйка.       Медленно ложился снег на атлас ткани, которая покрывала аккуратный гроб. Мужчине этот вид казался сказочным — в голову приходили сказки о Спящей красавице или Белоснежке. Ему было страшно.       Страшно, что в коробке, что нельзя было открывать из-за собранного по кускам лица, хладным трупом покоилась его возлюбленная. Страшно, что в такой же коробке должен был лежать и он. Страшно, что все это происходило из-за него, он убийца… УБИЙЦА!       Его лицо скривила скорбь — мерзкая и горькая. Кожа под бинтами, казалось, снова начала кровить. Не успели зажить физические раны. Он выдохнул.       Оперся о трость сломанной рукой, пытаясь успокоиться, и огляделся. Казалось, он тут лишний.       Из присутствующих были лишь самые близкие, не считая одного, который пришел, поскольку организацией всего занимался и он в том числе. Родители девушки стояли у могилы, сгорбившись, словно под гнетом невидимого груза. Мать плакала — надрывая связки, всхлипывая, утирая замерзающие на щеках слезы, которые смешивались со снежинками. Она безустанно прижимала к лицу платок, но он уже насквозь промок. Отец расположился рядышком, обхватив жену за плечи. Его губы подрагивали, а в глазах читалась боль.       Мужчина, высокий и строгий, в тяжелом белом тренче и с непроницаемым лицом бросил в сторону того калеки неприятный взгляд: без сомнений, он считал его виновником торжества. Он не говорил ни слова, но это молчание давило сильнее любых обвинений. И изредка поглядывал на часы, отсчитывая минуты от этого мероприятия. Слегка покачивал головой, будто что-то не одобряя — либо ситуацию, либо присутствие того лишнего. А впрочем, сам-то не особо вписывался.       «Лишний» стоял чуть поодаль, на краю небольшого круга людей, думая, что не имел права находиться рядом с теми, кто потерял дочь. Он был запихнут в черный официальный костюм, казавшийся ему чужим и тесным… Не гармонировал с увечьями. Кончики его пальцев дрожали. Внезапно поднял уцелевшую руку и мягко накрыл уголки медовых глаз. Хотя слез не было — только накатывавший в горле комок, что сдавил ему глотку и мешал сделать очередной глубокий вдох.       Он выжил, но какой ценой? Чтобы ощущать себя мертвым где-то внутри? Слезы давно иссякли, оставив после себя лишь ноющую боль глубоко в его душе.       Окружение — хруст листьев под ступнями, удары колокола с колокольни, от которых сжималось сердце, и мягкий шепот священника, читавшего отпевание, — резало его сознание. Слова от вины не избавляли.       Запах влажной земли смешивался с запахом ладана. Мать девушки иногда оборачивалась на него, холодя в жилах кровь: в ее взгляде — горе, упрек.       «Не смотрите на меня. Прошу, не смотрите».       В памяти мужчины возникла сцена: как очнулся в больничной палате, как узнал, что выжил только он. Затем кромешная тьма и тишина вновь обвили вокруг него свои костлявые руки. С тех пор он жил с этим грузом — грузом вины, с резким привкусом греха.              Когда кончилось отпевание и послышались заключительные удары колоколов, мужчина закрыл глаза. Ему казалось, что вместе с гробом, который начали опускать в холодную землю, таяла и частичка его самого… Дуновение подхватило несколько лепестков роз и закружило их в воздухе, словно пыталось передать то последнее «прости меня» от покойницы. Но он понял: ему прощения не будет. Ни от них. Ни от себя.              Снег падал все гуще, заметая следы у могилы, но Кингу стоял, не в силах пошевелиться. Холод пробирал до костей. Но не поздней осени, а вины, которая — он знал — останется с ним, пока не очистится его душа.       

⋆.•*✦*•.⋆

      С того дня кошмары стали верными спутниками — каждую ночь Кингу погружался в один и тот же сон, где превращался в огнедышащего дракона: могучее тело, покрытое фиолетовой чешуей, громадные крылья, тяжелые и неповоротливые, и глаза, горящие черным пламенем. Чудовище сидело в тесной железной клетке — слишком маленькой для его габаритов. Металлические прутья впивались в бока. А дракон бился, метался, цеплялся за них острыми черными когтями — скрежет разносился по всему пространству грешной души.       Он ревел — оглушительно, яростно. С такой силой, что воздух содрогался. Из пасти вырывались языки пламени: сначала короткие, а затем все более мощные и жадные. Пламя же разрасталось, охватывало все вокруг — и вдруг Кингу осознавал, что горит не только клетка, но уже и его душа. Внутри дракона, где когда-то жила его человеческая часть, разгорался пожар. Он чувствовал, как сгорают все его воспоминания, надежды, остатки себя — все, что делало его человеком. И эта часть кричала. Истошно, отчаянно, в такой агонии, пока пламя жадно поглощало ее — всю, без остатка.       — Гореть тебе в этом огне вечность.       — Я… Я ее не убивал.       — Да будь же ты проклят, ублюдок!       Просыпался Кингу всегда одинаково. В поту и с судорожно сжатыми пальцами, хриплым рваным вдохом, будто он действительно только что изрыгал огонь. Сердце колотилось, как пичужка, было готово выпрыгнуть из груди. В ушах еще долго шумели рев дракона и скрежет когтищ о покусанный пастью металл.       А со временем кошмары стали реже. Они не исчезли совсем, но теперь между ними появлялись иные сны. Светлые, почти нереальные… К Кингу начала являться девушка — ангел-хранитель, как он ее прозвал, в легких, струящихся одеждах. Ее волосы отливали огнем. Она редко говорила вслух — их общение происходило зачастую без слов, через образы и ощущения…       Приходила в моменты, когда тьма внутри становилась особенно густой, когда отголоски его драконьего рева цепями звенели в сознании. А в ее присутствии пламя внутри утихало, и клетка словно распадалась на частицы, даже тяжесть вины чуть ослабляла хватку.       Девушка смотрела на него с тихим пониманием — не с осуждением, не с жалостью, а… с той глубокой мудростью, которая приходит к тем, кто видел и боль, и необходимое прощение. Иногда она протягивала руку, и Кингу ощущал непривычное тепло. Не обжигающее, как драконье пламя, а мягкое. И исцеляющее.       В этих случаях он впервые за долгие годы позволял себе надежду. Возможно, его человеческая часть не сгорела дотла. Возможно, затаилась, дожидаясь, пока он найдет путь обратно к миру. С самим собой. И каждый раз, просыпаясь после такого сна, Кингу задерживал дыхание в попытках не спугнуть это ощущение — хрупкое, как первый луч рассвета… Необходимое.             

⋆.•*✦*•.⋆

             Дождь за окном постепенно стихал, превращаясь в легкую морось, оседающей кисеей на стеклах. В аудитории витало разнообразие запахов: бумага и чернила, слившиеся друг с другом ароматы парфюмерии — студентов и профессора Синрока. Лучи вечернего солнца пробивались сквозь тяжелые шторы, рисуя на полу полосы — те дрожали, переливаясь, словно ожили.       Никкаль пробралась к свободному месту в среднем ряду рядом с Су — той самой студенткой с белыми волосами с градиентом. Они были подругами детства и снимали одну квартиру на них двоих. Кингу вернулся к кафедре и, наблюдая за девушкой, вновь всматривался в ее внешность: огненного цвета волосы, слегка потрепанные дождем и ветром, влажно переливались… Капли воды, скатываясь с прядей на полированное дерево, оставляли за собой маленькие темные пятнышки.       Она сидела, машинально поглаживая подвеску с жемчужиной, висящей на черной нитке, — подарок от одного доброго дяди из детства. Она успокаивала.       А взгляд ее был прикован к профессору, который уже стоял у окна, обрамленный солнечным свечением. Его движения были плавны, полны уверенности. Голос — глубоким и вкрадчивым. Когда он что-то говорил, в его подведенных глазах загорался янтарный свет — тот не просто знал философию, он словно жил ею.       — Итак… Мы говорили о том, как античные философы принимали судьбу… — низкий голос, с хрипотцой вначале, обретал привычные, уверенные нотки. — Стоики считали, что мироздание управляется логосом — всеобщим законом… Но даже в рамках предопределенности у человека есть свобода: свобода выбора отношения к происходящему.       Кингу сделал паузу, обводя взглядом аудиторию. Нанна, что недавно клевал носом, теперь сидел прямо и делал торопливые пометки в тетради. Су кивала, соглашаясь с собственными размышлениями, а Никкаль склонила белое лицо — подтверждала известную истину. Мужчина залюбовался ее сосредоточенностью: как она слегка закусывала нижнюю губу, когда обдумывала какую-нибудь мысль, и как ее изящные пальцы уже по привычке сотворяли оригами, из листка бумаги.       Он поймал себя на том, что следил: за движениями ее рук, за тем, как свет ложился на профиль, подчеркивая линию скул и изгибы бровей. Эта сосредоточенность показалась ему знакомой. Так же внимательно на него глядела девушка на другом конце моста.       — Как это может быть связано с журналистикой? — продолжал профессор. — Представьте: вы получаете задание приготовить материал, который может кого-то скомпрометировать. Факт-то имеется, но… какова цена его обнародования? Где та тонкая грань между долгом и жестокостью? Предлагаю немного задуматься.       Невольно затаив дыхание, Никкаль ответила себе, что задавалась этими вопросами. В практике были ситуации, когда публикация могла навредить ни в чем не повинным гражданам, и каждый раз она с мучениями выбирала: между правдой и состраданием.       «Он… все понимает», — мелькнуло в ее голове. — «Взаправду понимает, что стоит за этим всем».             

⋆.•*✦*•.⋆

             — Представьте… — Кингу подошел ближе к студентам, — что на ваших руках есть информация о коррупции в мэрии, но публикация может привести к отставке мэра. Сам он, несмотря на все свои недостатки, проводит важные социальные реформы.       Он дал студентам задание решить, как они в таком случае поступят, и обосновать это с точки зрения философии и их будущей профессии. Аудитория вмиг стала оживать: поднялся гул, студенты начали делиться на маленькие команды. Су и Нанна объединились с группой своих одногруппников. Никкаль на мгновение замерла, словно взвешивая слова. Но затем подошла к ним и что-то тихо сказала, записывая в тетрадь.       Через несколько минут к их группе приблизился профессор Синрок. Его распираемый интересом взгляд задержался на декольте Никкаль — на нем сияла в свету жемчужинка. Он вспомнил доспехи с драконом, что держал в своих когтистых лапах подобную этой.       — Что, сделали какой-то вывод? — его приятный бархатистый голос звучал ровно.       Стоило только мужчине подойти ближе, как девушка услышала тонкий аромат одеколона. Древесные ноты — плотные и благородные, как древнее дерево, — переплетались с зимней свежестью, как будто в композицию добавили щепотку снега с еловых ветвей. В глубине чувствовался слабо заметный обонянию травянистый оттенок, придававший запаху стойкость. Данный букет являлся воплощением собранности и внутренней дисциплины почти прямо как и его носитель…       Подняв на него огонь крупных глаз, Никкаль не смела показать свою неуверенность. Вместо этого она с вызовом ответила на этот насмешливый взгляд.       — Ну, мы вместе с ребятами решили, что публикация возможна. Но с оговорками… — она прозвучала мягко, но в то же время и твердо. — Нужно дать мэрии время отреагировать, предложить им прокомментировать ситуацию до выхода статьи. Так мы соблюдаем и общественный интерес, и принцип справедливости.       — Занятный подход, — отметил Кингу, чувствуя, как внутри него что-то отзывалось. — Аристотель?..       Концепция «золотой середины».       — Да, — в ответ Никкаль бойко кивнула. — Еще кантовское «категорическое императив»: относиться к людям как к цели… а не как к средству.       Пока она говорила, от нее не отрывалась заинтересованность его глаз. В аудитории разносились перешептывания, но профессор их не замечал. Он ненадолго прикрыл веки, расставляя по полочкам разума мысли. Никкаль сжимала в ладони новое оригами — и это наводило его на странные мысли, из-за которых померещилось, что дракон в его кармане зашевелился.              Проверив еще парочку групп, профессор Синрок вернулся к кафедре и осмотрел затихающих студентов. Из-за туч за окном выглядело солнце, и он почувствовал, как напряжение последних дней отступало — ему на смену приходило предвкушение. И надежда…       — Вы только что на практике показали, как философия помогает принимать решения, — теперь голос звучал тверже, более уверенно. — Журналистика — это не просто сбор информации. Это этический выбор, ответственность, осознание последствий. И порой судьба подкидывает нам ситуации, которые проверяют нас на прочность, — его взгляд остановился на Никкаль.       Они посмотрели друг на друга — на жалкий миг, но Кингу почувствовал: она понимает. Не только тему лекции. Не только философию. А большее, связывающее их через его, возможно, сны и эту реальность.       — На следующей паре мы углубимся уже в этику Канта и ее применение в медиа, — объявил Кингу.       Он пролистнул слайд презентации и остановился на последнем. Поправил себе пальцем очки.       — Домашнее задание: проанализировать новостную статью, на Ваше усмотрение, с точки зрения «категорического императива». Подумайте, соблюдает ли автор принцип универсальности. И можно ли представить мир, где все журналисты действуют так же?       Вся аудитория зашевелилась после напряженного обсуждения: студенты собирали свои тетради, переговариваясь, и обсуждали планы. Профессор тепло попрощался с ребятами и приоткрыл окно. В помещение просочился свежий с нотками петрикора воздух.       Что-то внутри Никкаль дрогнуло… Она размышляла о том, как философские концепции воплощаются в настоящей журналистике — не на страницах учебников или книжек, а в горячих новостных сводках, в решениях, от которых зависят чьи-то судьбы.       Она была из тех, кто готов полезть на рожон ради спасения чьей-то светлой души. Направляясь к выходу, неожиданно задумалась, что с профессором хотелось поговорить не только о философии. Ей стало интересно: светлая ли у него душа? Было сложно сказать, что именно вызывал в ней этот Кингу Синрок. Но звучание этого низкого тембра было притягательным. Как морось дождя, шуршащие под пальцами страницы или мурчание ластящегося под теплом бока котика.       Проходя мимо Кингу, она задержала на нем свой взгляд: тот собирал конспекты в стопку. В следующий миг вытащил из брюк оригами, но она отвлеклась.       — Никки, подожди! — перехватил руку Нанна со слегка покрасневшими щеками, поправляя рюкзак. — Может, после пар сходим куда-нибудь? Знаю хорошую кафешку неподалеку отсюда. Как тебе эта идея?       Сердце Никкаль сжалось от испуга.       Нанна, возможно, и был славным парнем, но не для нее. Ничего не могло вызвать в душе трепет. Разве что имела место быть дружеская симпатия, но этот парень порядком успел достать своей наивной настойчивостью. Тяжко, когда не воспринимаешь отказ.       — Эм. Нанна, это все очень мило и все такое, но…       Словно ангел-хранитель, Су подхватила:       — …мы с Никой уже договорились встретиться в нашем любимом месте, Нанна, — подмигнула подруге, — там как раз новый ассортимент выпечки привезли… Но ты присоединяйся! Если, конечно, хочешь.       Парень вздохнул, улыбнулся и махнул рукой.       — Ладно… в другой раз. Удачи вам.       Когда тот наконец-то вышел, Су шепнула:       — Ну… в следующий раз будь готова к более убедительной отмазке, Ника. С тебя тортик.       Театрально закатив глаза, Никкаль сделала шаг следом за Су. Но споткнулась о собственные шнурки. А подруга, подмигивая, исчезла за дверью.       — Лахаму… — она рухнула на коленки прямо перед столом профессора Синрока. Хлопнула себя по лицу, чувствуя, как приливает к щекам кровь от стыда из-за своей несвоевременной неуклюжести.       — Осторожнее.       Профессор, который в это время протирал доску, обернулся на звук и быстро оказался рядом. Его взгляд был проницаемым и внимательным. Будто он видел не только то, что происходило сейчас… но и все, что осталось за кадром. Он протянул ей ладонь.       — Все в порядке. Просто развязались шнурки, — Никкаль улыбнулась и поправила выбившуюся прядь. В душе корила себя за эту нелепую оплошность.       Кингу окинул взглядом всю аудиторию. Его глаза, ясные и глубокие, скользили по партам как рентген, задерживаясь на мелочах, что заурядный человек мог бы и не заметить. Затем тот баритоном ответил:       — Хм. Не сказал бы, что верю в судьбу и прочую ерунду, но споткнулись Вы очень вовремя.       Приняв холодную кисть, девушка поднялась. Он же подошел к ряду, где она прежде просидела, взял телефон с огненным фениксом на его обоях.       — Думается, вот и причина Вашей неудачи.       Никки удивленно распахнула глаза: не заметила его пропажи. В груди разлилась приятная волна.       — Телефон! Я даже не поняла. Большое спасибо Вам, профессор Синрок…       В ответ он слегка улыбнулся, и девушка заметила, что у его глаз появляются тонкие морщинки, которые показались ей милыми. Делали лик мягче.       — Знаете, я всегда считал, что судьба — слишком абстрактное понятие. Не верю в неопределенность… — поведал Кингу своим вкрадчивым голосом.       Никки выгнула бровь. Разгорелось любопытство.       «Что он хочет этим сказать?»       — Но сегодня Вы споткнулись у моего стола — и это привело к тому, что я заметил Ваш телефон.       Спустя секунды загадочно продолжил:       — Совпадение? Судьба? Или, может, внимательность к мелочам? Что приглянулось больше?       «Внимательность к мелочам…» — повторила про себя девушка. Эти слова отозвались в ней чем-то глубоким. Почти забытым. Она вспомнила, как в детстве мать учила ее замечать детали: форму облаков, оттенки листьев, интонации в голосах людей.       — Может быть, это просто цепочка случайностей, которые мы потом наделяем смыслом? — произнесла Никкаль вслух, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все трепетало от странного волнения.       — Возможно, — кивнул Кингу. — Но иногда эти случайности оказываются важными. Как сегодня.       Ей выдалось рассмотреть его… У мужчины были темные, как ночь, волосы. Большая часть которых торчала в стороны, как у лесного ежа, будучи короче и куда непослушнее, чем остальная длина — она была заплетена в низкий хвост, что ровно лежал на плече.       Сам он был одет в наглаженную рубашку черного цвета с небрежно закатанными рукавами и расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Проглядывалось в его образе что-то бунтарское... Ниже туловища — такие же черные брюки со стрелками. И начищенные до блеска оксфорды. Из аксессуаров можно отметить очки (судя по диоптриям, он плохо видел), серебряную серьгу в форме полумесяца в левом ухе, такие же часы.       — Не забывай впредь. Могу и не вернуть.       Никкаль резко выгнула бровь. Потянулась за своим телефоном, но Кингу вложил его в ее ладонь сам.       Его ладонь была немного шершавой от работы с документами. Теплой. Ее — нежной, холодной.       — Я пошутил.       — Интересный у Вас юмор, профессор Синрок.       В его глазах заиграли озорные огоньки…       — Неосмотрительно, да?       — Всякое бывает. Человеческий фактор никто не отменял. Я часто забываю свой кошелек.       Похлопав по карманам, он недовольно вздохнул и закатил глаза. Ненадолго отлучился к своему столу и залез в кожаный портфель. А затем вернулся.       — Как я и сказал.       В аудитории послышался смешок Никкаль.       — Рад, что повеселил.       Он на мгновение замолчал, и она поймала на себе его взгляд — долгий и изучающий. В нем было что-то, чего не могла понять. Смесь любопытства, удивления и чего-то едва уловимого. Похоже, симпатии.       В этот момент она заметила, как его глаза скользнули по ее декольте, открывающему виды на пышную грудь. Никкаль же опустила свои — подвеска с жемчужинкой переливалась на ее коже ярче обычного.       «Надеюсь, Вы смотрите на нее».       — Вы заставили меня задуматься, — добавил он. — О том, как интерпретируем события. О том, что иногда мелочи важнее. — Резко заглянул ей в глаза.       Никкаль улыбнулась — теперь шире, искреннее. В его словах было что-то, что отозвалось в душе.       — О, значит, лекция подействовала не только на студентов, но и на преподавателя? — спросила она, играючи с длинным подолом своего платья.       Профессор рассмеялся. Коротко, хрипло.       — Похоже на то.       — Что ж, спасибо за лекцию, профессор Синрок, — изящные ноги направили ту к дверям. — И за телефон. Без Вас я бы его не заметила… еще долго.       — И за то, что заставили меня пересмотреть кое-какие убеждения.       Тихо добавил он, думая о том, не холодно ли ей в таком одеянии в эту погоду, о стройных ногах.       — До скорой встречи, Никкаль.       Обернувшись, Никки вновь подарила ему милую улыбку — в этот раз на прощание — и вышла из аудитории вслед за своей заждавшейся подружкой.       Оставшись один, Кингу подошел к окну — дождь за стеклом почти прекратился, оставив после себя свежесть и чистоту, а лужи на асфальте отражали последние лучи солнца, освободившегося от оков.       Мягко сжал в кармане оригами и подумал:       «Возможно, тот шанс был дан не только мне».       Он невольно вспомнил подвеску девушки и лапы дракона, сжимавшего светлую жемчужину. Ее декольте и движения ее тонких пальцев, складывающих оригами. Положил пальцы на нижнюю губу. Помял.       «Внимательность важнее судьбы», — и повторил про себя слова Никкаль, на вдохе сказанные. Впервые почувствовал не привычную тяжесть вины, а легкость, как будто сбросил с плеч невидимый груз, что он носил годами... С губ внезапно сорвался нервный смех.       За стеклом теплые лучи пробились сквозь тучи, озаряя мокрые крыши университетского кампуса золотистым светом. Где-то вдалеке раздавался смех студентов — часть шла домой, обсуждая учебу и планы. Кингу слабо улыбнулся и скрестил руки на груди.       Кажется, все только начинается.

⋆.•*✦*•.⋆

      Пока они с Су шли по мокрым дорожкам кампуса, Никкаль не могла перестать думать о том разговоре с профессором Синроком. Дождь закончился, и воздух наполнился свежестью. Пахло мокрой листвой и слабо уловимым ароматом самой наступившей осени.       — Ты чего такая задумчивая? — Су ткнула Никки локтем в бок. — Нанна что, так сильно расстроил?       — Не Нанна, нет, — та лишь покачала головой. — Профессор… Он такой необычный.       — Да. Слышала, он не похож на остальных.       Су кивнула. Спустя паузу добавила:       — Говорят, он видит то, чего другие не замечают.       Никкаль вдруг коснулась подвески на груди. В ее голове всплыли слова этого мудрого мужчины:       «Иногда случайности оказываются важными».       И посмотрела на небо, где последние тучи рассеивались, открывая его вечерние оттенки.       Может быть, эта встреча не была случайностью? Может быть, это только начало чего-то большего?              Где-то в глубине души девушка ощутила, что эта осень принесет что-то новое — не только в учебе, но и в жизни. И Кингу Синрок, с его внимательным взглядом и философскими размышлениями, станет частью этой новой главы. На лице растянулась теплая улыбка.       

Случайный листок —

В потоке ветров судьбы путь

Вдруг обретает.