слоники на твоих обоях

      В любом случае он был голоден. Поэтому обойтись вечночерствыми галетами и мятными леденцами в теории можно было бы, но только на первое время. Их надолго не растянуть.       Да и его трясет. Слишком невыносимо находиться в духоте комнаты без доступа к холодной воде.       Камера, висящая на шее, при резвых шагах слегка ударялась о грудь. Джон старался найти хоть кого-то, обладающего материальной оболочкой или по крайней мере находящегося в состоянии подсказать, где здесь столовая. Заходить в правое крыло в поисках низкорослых наблюдателей особого желания не возникло. Поэтому приходилось брести по пустым узловатым коридорам и надеяться, что входная дверь не поменяла местоположение престранным образом или, что хуже, не исчезла возле.              Вожатые как назло будто под гравий провалились. Где Томаш, который петушился перед матерью и сбежал как последняя скотина? Или та… Джон даже не узнал имя его напарницы. Шли сорок две минуты пребывания в комплексе, тридцать девять из которых с Джоном происходило либо что-то невообразимо постыдное, либо откровенная несусветная чушь. Может, еще не поздно побежать за маминой машиной? И пусть, что это будет самая короткая смена в истории человечества, закончившаяся так трусливо, зато все кости будут целы и невредимы, а психоэмоциональное состояние не перевалит за черную шкалу спектра.       Говоря о костях - не особо волнует, но все равно интересно, куда подевался поломанный обитатель Гребня. После падения с третьего этажа, конечно, пускай и на маркизу второго, последствия для организма не должны были остаться незамеченными. Как минимум вывихнутое плечо или растяжение лодыжки - он прихрамывал. Как максимум пару сломанных ребер и испарение серого мозгового вещества, учитывая нестандартное поведение химеры. Хотя, впрочем, ни один из тех, кого пока посчастливилось встретить, не отличался выдающимися добродетелями. Поэтому, может, сосед-ворон не самый страшный из здешних обитателей.       Джон толкнул тяжелые металлические двери и наконец смог сделать глубокий вдох, прежде чем снова закашляться от пыли, витающей в воздухе. Стараясь держаться тени, он огляделся и не узнал местность. Похоже, вышел через запасный выход. Чудесно, когда же еще предоставится возможность прогуляться по пустынному двору солнечного лагеря.       Пара серых коробок, по образу и подобию напоминающие жилой корпус, неизвестно для каких целей отведенные постройки чуть поменьше-чуть побольше. Совершенно уныло. Желудок разделял общий настрой, однако его утробное блеяние ничуть не веселило. Знает, что в последний раз ел около двенадцати часов назад, но зачем устраивать мыльную оперу и удручать еще сильнее? И так радоваться здесь особо нечему.       Почти нечему. За исключением беседки, которую Джон чуть не прошел, мельком заметив белые очертания сквозь разросшуюся живую изгородь. На жаре легкие быстро сдавали, поэтому тенистое место было едва ли не гаванью.       Раздвинув стену плюща, он пригнувшись проскользнул дальше, не сразу осознав, что тихий уголок уже был обитаем. Пахло мокрой почвой и дымом. Сигаретным. Приглушенный кашель заставил его крупно вздрогнуть, застыть словно олень перед светом фар. — Здесь занято, – два черных глаза уставились на него с немым укором, однако распознать темень зрачков оказалось затруднительно : Джона тактично предупреждали покинуть скрытую от чужих глаз беседку или все же с ног до головы изучали весьма неприкрыто.       Эванс неловко застыл, – и на лице у него тоже застыла неловкость. Улыбка бы лишь усугубила положение. — Извини, – юноша не отложил книгу в кожаном переплете, но взгляд его намертво приковался к незваному, отчего Джон слегка запнулся, – Не знал, что тут кто-то есть. Не хотел мешать. — Не мешаете, – отозвались с характерным британским акцентом.       Вообще по одному лишь взгляду было ясно, что новый знакомый не входил в весь ранее встречный контингент. Хотя бы потому, что он не хотел наброситься с острым лезвием на первой минуте знакомства, если оно таковым являлось.       Особенно необычными показались волосы, помимо абсолютно темных, почти аспидных глаз, – с другой стороны, возможно, это была игра света – на контрасте они белели не светло-русым, как сперва почудилось, а алебастром. Самым настоящим белым, что нельзя было списать на пробежавший яркий луч.       Не то чтобы Джон еще не видел таких… светлых людей. Нет, он ни в коем случае никого не дискредитирует. Просто в Юте редко можно встретить незагорелых, поэтому это впечатление с непривычки. Все-таки пусть это и не Торонто, вести себя подобно невеже не стоит даже в таком покинутом Господом месте.       Глаза защипало от сухости. Джон вдруг понял, что беззастенчиво пялился на чересчур бледного знакомого, отчего смутился и отвернул голову. — Ну, я тогда пойду. — Присаживайтесь. В лагере не так много мест, где можно спрятаться.       Так все же не показалось от зноя. К нему обращались на «вы». Что же, пока стоит воспринять это за хорошее воспитание, а не как странный пунктик у единственного потенциально адекватного человека здесь. — Спрятаться от кого? – Джон подошел ближе и сел на край скамейки, вновь покосившись на того, чье имя он может не узнать, если будет снова задавать слишком много вопросов.       Том Братьев Карамазовых бесшумно положили на стол. Корешок, несмотря на мягкую обложку, был не сломан, а чуть потрепанный переплет обрамлял книгу, защищая от древесной влаги. — От солнца, от ветра. От чего же еще? – бесстрастное выражение лица тронула легкая ухмылка; парень, сложив руки на груди, откинулся на деревянную спинку, – Вы ведь сказали от «кого»? — Меня зовут Джон.       Беседку заполнил высокий смех. Эванс шумно выдохнул и прикрыл веки. Сегодня явно не его день. Или он просто разучился разговаривать с людьми. Все этот проклятый голубиный помет, свалившийся на крышу. С него и начались дислексия и тремор рук.       Смеялись не совсем искренне. Во всяком случае звуки, выдаваемые за веселье, больше походили на насмешку. Джон отвернулся, стараясь унять внезапное раздражение.       Заметив это, юноша в момент затих, его смех оборвался на звучной ноте. Он пригладил волнистый локон возле виска и чуть слышно прокашлялся. — Простите. Не знаю, что на меня нашло, – когда на его слова не последовало реакции, продолжил более вкрадчиво, – Наше знакомство должно было начаться иначе. Может быть, переиграем?       Джон уловил снисходительный прищур, но неназваные условия принял, коротко кивнул. — Виктор. Виктор Авис, – на статичном лице изменились только губы - растянулись в вежливой улыбке; парень, поднявшись со скамьи, отряхнулся от невидимых пылинок на темных брюках, протянул руку, – А как обращаться к вам? — Для начала можно перейти на «ты», думаю, – Джон последовал его примеру; оказалось, что Виктор ничуть не ниже его самого, как померещилось на первый взгляд, – Мое имя тебе уже знакомо, не так ли? — Как тебе угодно, – чужие пальцы были длинными, почти ледяными, посему по телу невольно пробежали мурашки, а хватка была на редкость цепкой, – Итак, Джон, ты ведь тот парень из улья? — Из улья? — Да. Или из округа мормонов, как тебе угодно, – отсутствие мимических складок возле глаз почему-то вызывали смешанные чувства, ведь улыбка стала только шире, – Твой штат ведь славится нестандартными ассоциациями, верно? — Ну, отчасти- — Пройдемся? Покажу тебе лагерь, – Виктор подхватил книгу и, не дожидаясь ответа, невесомо коснулся плеча Джона, подтолкнув вперед, – Знаешь, мы тебя ждали.       Холодная ладонь задержалась на футболке, деловито подправила ткань, отчего парень непроизвольно сгорбился и подался вперед, избегая нежелательных касаний.       После затененного Эдема солнце казалось еще более беспощадным. По ощущениям климат мог сравниться со средой родных краев. Организм за семнадцать лет адаптировался к сухости Уэст-Джордана, однако к климату местного толка – порывистый ветер, поднимающий пыль и грязь с дорог, только мешал, а невозможность найти прохладу угнетала, –определенно готов не был. Вернее, не ожидала таких перемен бронхиальная астма, а все остальное закалено вполне себе сносно. — Ты можешь подумать, что здесь не на что смотреть. С одной стороны ты окажешься прав, – чужие шаги становились резче, но прямая осанка и размах плеч, ширина которых виднелась сквозь белое поло, оставались постоянными; приходилось прибавлять темп собственным ногам, что еле волочились от усталости, – А с другой грубо промахнешься. Здесь удивительная природа. Почти первозданная красота. Видел азалии перед корпусом?       Виктор, прикрывая лоб ребром книги, не обернулся, когда Джон, издав глухой вскрик, споткнулся о щебенку. Лишь когда с ним поравнялись, бросил короткий взгляд на выступившую испарину на чужом покрасневшем лице. — Это мы их посадили, – произнес почти с гордостью. — Кто это «мы»? – ингалятор издал знакомый сухой звук, ослабив напряжение в горле. — Ты с детства болеешь астмой, или она проявилась в подростковом возрасте?       Распросы о болезни никогда не вызывали положительных эмоций, но за сегодня их количество перевалило за недопустимые рамки, и нежелательное внимание к совершенно обычной, но, видимо, только для Джона, вещи уже откровенно раздражало. Будто он не знал, что его отличает от других. Правильнее будет сказать, выделяет – не анилиновыми красками, а грязным мазком, нестираемой каплей на полотне. Будто ему приятно задыхаться на ровном месте.       Джон поджал губы и ничего не ответил, только ускорил шаг. Экскурсия больше напоминала допрос с неудобными вопросами, чем радушное ознакомление с комплексом и его жителями. Впрочем, кроме соснового бора и бесконечной дорожки под ногами ничего примечательного и не было. — Почему это место выглядит необитаемым? В том плане, что тут нет детей. Вообще никаких. — Они есть, – Виктору не доставило никаких усилий догнать ушедшего вперед, бесшумно оказавшись за спиной, – Просто днем их не встретить. Не на улице. — Я их и в корпусе не видел. Хотя не то чтобы прямо искал… — Зато они тебя видели, – повернув голову с немым вопросом, Джон получил в ответ загадочную улыбку, – Еще за неделю до твоего прибытия все о тебе говорили. Ты теперь местная знаменитость.       Слова, произнесенные под флером, ликования не вызвали. Скорее, наоборот, только подкрепили мысли о том, что приезжать сюда не стоило даже под страхом лишения камеры и домашнего ареста длиной в целое лето. Уж лучше в родных пенатах, чем в окружении ненормальных карликов и химер. И чем Джон вообще думал, когда поддался психологическому давлению матери?       Виктор, будто прочитав его мысли, ненавязчиво добавил : — Не волнуйся. Тебе здесь понравится. Главное улыбайся и не стой столбом. — Стой, а зачем мне?       Эванса втолкнули в одно из зданий - на удивление, без тошнотворной серой наружности - решительным толчком в спину. Уши, привыкшие к тишине и пению пересмешника, на мгновение заложило от непривычно громкого гула. Виктор, не дав оклематься, повел за собой парня, чей взгляд почти с алчностью рассматривал происходящее вокруг. — Или снесут, – и в подтверждение мимо стремглав пронеслось что-то маленькое, юркое и орущее, – Добро пожаловать в сердце Гребня, новенький.       Неоправданно громкая, но подходящая метафора к слову столовая. От непривычки казалось, что ото всюду раздаются оглушительные крики, веселые и не очень, грохот тарелок и скрежет вилок по ним, сопровождающиеся аккомпанементом из чьего-то смеха и бесконечных разговоров, ни один из которых не представлялось возможным разобрать. Все смешалось в один единый оркестр, из-за которого дергалось веко. Однако Джон был несомненно рад, что угнетающее беззвучие наконец сменилось человеческим присутствием и посторонними звуками.       Так вот где собрался весь люд. Эванс открыто изучал каждого, не задумываясь о том, что делает то же, что его самого неимоверно раздражало. К слову, его персона была в той степени интересна другим, учитывая чужие взгляды, чье значение варьировалось по всему спектру эмоций, и пальцы, указывающие на него, то ли проклиная, то ли замечая необычный внешний вид. — Советую перестать считать грачей и поторопиться взять обед, а то можно остаться голодным вплоть до ужина, – Виктор, подцепив металлическими щипцами зеленый салат, накладывал овощи в свою тарелку; еда выглядела свежей, и несмотря на некоторые опасения, Джон уступил биологическому зову, взяв то же самое, что и названый знакомый, – И лучше не бери нектар. За сочетание персиков и рыбы желудок спасибо не скажет.       Избирательность в пище отошла на второй план. После стольких часов голодовки уже было все равно, что есть, да и стоящие позади, судя по шепоткам, не выделялись особым терпением к людям, занимающим очередь дольше двух минут.       Виктор молча пошагал в дальний конец помещения, пропав в толпе тел, снующих по делу и без дела. Джон замер с подносом в руках, не зная, за какой стол сесть. Здесь определенно была своя иерархия, которую не удалось бы понять, даже если бы очень захотелось : столов было всего семь, однако количество людей за ними явно превосходило отведенные для сидения стулья. Ни специального уголка для вожатых, ни разделения на старших и младших. Все вместе и одновременно врозь. — Эй! – сзади раздалась звонкая трель, – Ты, с камерой!       На него заинтересованно таращились не один, не два, а целая стая из разношерстных ребят. Девушка с яркой красной прядью, что его окликнула, широко улыбнулась и махнула рукой, приглашая присоединиться к компании. Джон уже было сделал шаг навстречу, как вдруг распознал в сидящем рядом с ней парне знакомый проблеск зеленого прищура. И диковатого оскала заточенных верхних клыков.       Тот опрометчиво расслабленно качнулся на стуле, не сводя глаз со стремительно меняющегося лица Джона, затем взглянул на камеру и улыбнулся еще нерадушнее. Захотелось мгновенно спрятать ее в сейфе. Или хотя бы в кофре. Потому что он видел все. Черные зрачки пронизывали, проникали сквозь слои одежды, впивались в ребра. Эванс сжал челюсть, вспомнив, как они нагло разглядывали его в комнате и сейчас делали то же самое, не сужаясь. — С кем пришел, с тем пусть и якшается, – от назидательного тона заворотило, видимо, не только Джона; черноволосая резво развернулась и недобро зашипела на него, толкнув в плечо. — Поэтому с тобой никто и не общается! Не веди себя как гад. — Правила есть правила. Ничего не поделаешь, Кира, – он лениво повел плечами, затем показательно зевнул. Джон по-прежнему буравил его взглядом, и химеру это только забавило, – Свободен-с. — Я тебе не собака, – юноша раздраженно огрызнулся, вцепившись пальцами в поднос, чтобы ненароком не стушеваться под десятком устремленных на него удивленных взоров, – Больно надо сидеть с… отбросами.       Конечно, он не имел в виду всех сидящих за столом. Только одного. Безымянного. Но судя по последовавшим в спину разного рода междометиям, Джон поторопился наживать себе врагов.       Впрочем, это проблема уже следующих дней. Незаметно для самого себя он пересек всю столовую и приземлился рядом с Виктором, поставив поднос на стол так громко, что вновь стал объектом всеобщего обозрения. — Уже познакомился с седьмыми? – Джон, пытаясь успокоиться, встретился взглядом с Ависом, невозмутимо намазывавшим ломтик хлеба подтаявшим маслом, – Лучше не обращать на них внимания. Они… — Отщепенцы, – монотонную речь оборвал писклявый голосок, чей обладатель тотчас смутился своего порыва, – Извини, Виктор. — Да, – Виктор, взглянув на мальчишку, медленно кивнул, – Отщепенцы. С ними не стоит связываться. — А еще я слышал, что они в прошлую пятницу препар.. препир… в общем, распотрошили и съели летучую мышь! – подросток с другого конца стола сделал огромные глаза и понизил голос до шепота, словно боясь быть услышанным седьмыми. Судя по последовавшим шепоткам его опасения были небезосновательны.       Джон шумно хмыкнул, стараясь заполнить неловкую тишину. Как ни странно, в этой весьма самобытной группе он чувствовал себя не так потерянно. То ли потому что эти ребята отличались относительным спокойствием, в плане, не норовились разгромить половину помещения, то ли потому что чувства ненадолго притупились. Желудок приятно свело, когда в него наконец поступила пища. — Так ты Джон, да? Я Эван, – парень напротив приветливо кивнул. Он первый решился обратиться напрямую спустя десять минут полного молчания. — Почти тезки, получается. У меня фамилия Эванс. — Будем знакомы, – он хотел протянуть руку, однако, будто передумав, ограничился приподнятыми кончиками губ.       Эван бросил быстрый взгляд на Виктора, и тот, бесшумно выдохнув, едва заметно качнул головой в утверждении. Тотчас на Джона полетел шквал бессвязного детского лепета и расспросов со всех сторон. — А откуда ты приехал? — Я из Уэст-Джордана. Это штат- — Сколько тебе лет? Ты выглядишь старше меня. — Э-э, семнадцать. — Ты теперь с нами, да? В нашей группе? — Я не-, – вопреки правилам поведения, которые, судя по всему, возводились в этой компании едва ли не в ранг религии, Джону не давали вставить и слова. — Чем увлекаешься? — Понятно же, что снимками. У него же фотик висит на шее. Видишь, какой большой. Дубина. — А что это я дубина-то? Я сейчас все Виктору расскажу! – один из споривших ребят ткнул другого кончиком вилки, – Ай! — За что сюда попал? – от вопросов стала кружиться голова, Джон перестал улавливать их суть и поэтому посмотрел на Виктора с просьбой прекратить этот безумный гам, – Панкреатит? Аутизм? Рак?       Виктор негромко прокашлялся, словно дав немой сигнал, что на том с опросом покончено. Все вмиг затихли как по команде. — Порой ребята бывают бестактны. Они не со зла. Правда ведь, Каспер? – черные глаза устремились на юношу, который встревал в разговор чаще и громче всех; тот замялся и прошелестел что-то невнятное, опустив голову вниз, – Думаю, предоставлять знакомство в произвольном формате было ошибкой. Моя вина. Джон? — Да ничего, – воздух стал напряженным, но доставать ингалятор Эванс не спешил. Урок оказался выучен – лучше не показывать его при посторонних во избежание нежелательного интереса, – Все в порядке. — Тут тебе рады, – теплая ладонь Эвана коснулась руки, отчего Джон непроизвольно выдернул ее, спрятав под столом. Вдруг еще кто-то решится на неожиданный тактильный контакт, – С нами тебе понравится.       Любопытно. Так все-таки в детских лагерях присутствуют секты. Главное держать лицо и дружелюбно кивать, а не то можно и нож для масла в бедро получить. — Так что, твое решение сидеть за столом первых долгосрочно? – острый подбородок Ависа уткнулся в изгиб кисти, а брови заинтересованно приподнялись, – Что скажешь, Джон?       Первые уставились на него немигающим взором, ожидая ответа. Будто решалась дилемма о мировом кризисе, дальнейшая судьба которого зависела от его вердикта, а не стоял вопрос, за чьим столом ему придется пить безвкусный чай на протяжении трех месяцев.       И все же… Виктор пока единственный, кто проявил к нему участливость, позволил сесть за свой стол. Джон знает, каково это – прийти в новый коллектив, где незнакомцы смотрят с пренебрежением и молчаливой насмешкой. Знает и то, что если сесть за стол так называемых отщепенцев по незнанию, то клеймо аутсайдера с себя смыть не получится, как ни старайся. Да и остальные в компании, кажется, не такие плохие. Странные - безусловно. Возможно, состоят в культе. Однако другой альтернативы узнать не предоставилось возможности. — Ну так что, парень-сота, – Виктор легко постучал пальцами по поверхности, воззывая к итогу, – Хочешь стать первым?       Эванс обвел взглядом сидящих ребят, заметив, что они не дышат. Буквально. Их грудь не вздымалась, плечи не поднимались при вздохе, не опускались при выдохе. Свет падал так, что их лица поблескивали, будто отполированный парафин. Они сидели, как восковые фигуры, в предвкушении окончательного ответа. Стало слегка неуютно. И одновременно их неподвижность подталкивала к скорому принятию решения. — Что же, терять нечего, – он попытался улыбнуться, но натянутые мышцы лица воспротивились, – Я- — Твою мать!       Крик прозвучал так громко, что заглушил грохот упавшего на пол металлического подноса. Джон вздрогнул, крепче сжав вилку, и резко обернулся.       В самом дальнем углу столовой началось неописуемое. Остальные повскакивали со своих мест : кто растерянно застыл, кто побежал в эпицентр хаоса. И лишь первые остались оцепенело сидеть, опустив пониже взгляды. — Седьмые, – голос Виктора раздался совсем близко, над ухом, упавший до шипящего тембра, – Вот же…       На территории отверженных определенно было повеселее. Двое парней, снося с пути всё без разбора, повалились на кафель, вцепившись друг другу в глотки. Один рвал другому волосы, второй пытался выдавить первому глаза, с яростью давя на веки, царапая щеки.       Сверху на них падали тарелки, столовые приборы отскакивали и разлетались по полу. Звон разбитой посуды аккомпанировал с разъяренным рычанием и паническими женскими «хватит!» и «о боже!». — Какого черта происходит? – Джон, оторвавшись от весьма занимательного зрелища, ошарашенно взглянул на Ависа, ища ответ в его поджатых, бледных от нервов губах, – Виктор! — Не обращай внимания, – Эван лишь на секунду поднял голову, прежде чем снова начать бесцельно водить пальцем по окружности стакана, издавая премерзкую высокую ноту, – Просто делай вид, будто всё нормально. И тебя не заметят.       Спрашивать у этих зашуганных зайцев, в чем дело, было бессмысленно. Всё равно не дождаться от них внятных пояснений, что вообще творится в Гребне. Чертов сумасброд.       Виктор поднялся с нехарактерной для себя торопливостью и даже стул не задвинул, как, вероятно, подобало для сидящих за единственным столом со скатертью людям. Его фигура скоро исчезла в гуще происходящего беспорядка.       Джон долго раздумывать не стал и последовал за ним. Опрометчиво было бросаться в толпу с головой, поэтому он пробирался сквозь нее, прикрывая камеру руками, чтобы ничей локоть не задел ее. Не то чтобы он намеревался разнимать дерущихся. Скорее чисто профессиональный интерес взял верх над чувством собственной сохранности : как же не заснять проявление социальных взаимодействий дикарей, когда на тебя летят тяжелые чашки?       Однако даже настроить диафрагму не получилось : вокруг происходило столько всего, что оставалось лишь слиться с мельтешащей возле массовкой. Кровь, опрокинутые скамейки, визжащие девчонки. Или мальчики с несломавшимися голосами. — Перестаньте уже, бараны! – зато Кира, та девушка с цветным локоном, басила не хуже металлиста, пиная борющихся ребят изо всей мочи, – Хватит, Тайлер, мать твою! Прекратите!       Увидев подоспевшего Виктора, она крикнула ему, отходя назад. Видимо, поняла, что одним избиением лежащих делу не помочь. — Виктор! Сделай что-нибудь, – чья-то рука, вцепившаяся в ее запястье, рывком оттянула девушку в сторону ровно перед тем, как на место, где она стояла, с оглушительным грохотом свалился деревянный стенд, разлетевшись на доски, – Вот черт!       Авис схватил названого за плечи, попытавшись оторвать его от другого, но это казалось непосильным для одного человека. Тайлер ударился спиной о его грудь с такой силой, что Виктор едва устоял на ногах, отшатнувшись. Он помрачнел, прикрикнул, призывая немедленно остановиться, но его крик утонул в пропитавшемся запахом металла воздухе.       Запах крови. Пота. И бесстрашия. — Линч! – растеряв остатки самообладания, Виктор заорал не своим голосом; от напряжения вздулись вены на его белой шее, напоминая паутину трещин на фарфоре, – Уйми своих парней, пока они не переубивали друг друга! Какого дьявола ты не следишь за своими шавками?       Линч. Вот как зовут этого психа, что сидел во главе стола, вальяжно раскачиваясь на стуле, с бесстрастной, туповатой улыбкой наблюдая за тем, как ребята из его стаи устроили неистовый мордобой. Он бы и не подумал двинуться, если бы не слетевшие из уст Виктора слова про шавок.       Ухмылка сползла с лица, чье выражение стало неразличимым. Джон ощутил знакомый озноб внизу позвоночника. Что бы блеск в зеленых не значил, он явно не сулил ничего хорошего.       Стул скрипнул, царапнул пол. Линч сделал шаг вперед, и вокруг него расступились, беспрекословно освобождая дорогу. Кира проводила его долгим взглядом, чем-то сильно озабоченная. Он остановился в пяти футах от дерущихся, не став влезать между ними. Прижав два пальца к губам, издал резкий, почти звериный свист, который на мгновение резанул слух. — Всё, брейк, – в наступившей тишине голос казался ниже, на удивление, тише, чем следовало, – Отошли. Оба.       Тайлер, занесший кулак для удара, так и не опустил его на лежащего оппонента. Из разбитого носа капала бордовая кровь, очерняя чужую светлую футболку. Издав сдавленный хрип, он поднялся на нетвердые ноги, покачиваясь то ли от ярости, то ли от боли. Второму помогли встать, потому что сам он едва мог двигаться : его лицо заплыло, глаза с трудом открывались, а тело стало ватным, тряпичным.       Линч не удостоил их взглядом. Он подошел к Виктору вплотную, расстояние между ними было всего в пару дюймов. Авис не стал отходить назад, вопреки тяжелому запаху и жару, исходившему от него. Ворот его поло съехал набок, а волосы перестали лежать так безупречно, как раньше. Лицо побледнело ещё сильнее, кровь полностью отлила от скул, и на контрасте с не по-хорошему ярким юношей Виктор блёк, а не выделялся. — Если в следующий раз надумаешь разнимать драку, – слова ударялись о стены, возвращаясь эхом; Линч наклонился к Виктору до непозволительности близко, почти касаясь его кожи, – Расчитывай свои возможности. И не обосрись.       Виктор не ответил, лишь сильнее стиснул кулаки. В черных глазах Джон увидел столько презрения, такую необъятную ненависть, что был уверен, теперь оттаскивать придется уже их. Он физически чувствовал наэлектризованный воздух, потяжелевший на несколько тысяч унций. Под пальцами тихо хрустнул корпус камеры.       Горло свело коротким удушающим спазмом. Не от нехватки кислорода. Джон попытался сглотнуть комок, но вместо этого разошелся в рваном кашле, таком громком в давящем беззвучии. Он прикрыл рот рукой, на миг зажмурившись от внезапной сухости во рту.       Зеленые глаза смотрели на него не моргая. Очень долго. Эванс, встретившись с ними, не смог отвести взгляд. Тело не прошибло привычным холодом. Просто захотелось рефлекторно задержать дыхание, не закрыть глаза от витающего зноя, а смотреть в ответ. Так же неотрывно, слегка прищурившись.       Первым и единственным зрительный контакт прервал Линч. Не оборачиваясь, он неторопливо направился прочь из столовой, оставляя беспорядок и побитую стаю позади. Плечи Виктора опустились, сам он шумно выдохнул через рот, понимая, как долго придется здесь всё убирать.       После того, как в помещении стало на одной персоны Нон-Грата меньше, остальные наконец ожили. Возобновился гул из человеческих голосов и прочих звуков. Вокруг стали сновать люди, задевая, подталкивая, отталкивая. Только Джон стоял без движения, фокусируясь на удаляющемся черном пятне, что почти исчезло за поворотом. И понимал, что это лето будет очень, очень долгим.