любовнички пахнут сигаретами

Стив хотел бы, чтобы тогда, когда Эдди еще был в розыске, но уже страдал от жуткой боли и почти не приходил в сознание, его можно было положить в свободную спальню у себя дома, где Эдди мог бы делать что угодно: хоть завернуться в три одеяла, когда колотил озноб, хоть включить кондиционер, когда мучил жар, хоть пообедать в час ночи, или посмотреть телевизор на полной громкости, или еще что-то, что только Эдди вздумается. Стив хотел бы, впервые в жизни, чтобы родители снова забыли про его существование, вернее, вовремя не вспомнили. Стив хотел бы, чтобы все случилось именно так, но когда он, измотанный, уставший и кое-как перемотанный бинтами, потому что перевязки делать самому себе не очень удобно, приехал домой после ужасной бессонной ночи у Уиллеров, его дома встретили родители. И Стив почувствовал себя, как Коралина в книжке Геймана. Другая мама, другой папа, и все ему радуются, за него волнуются и о нем беспокоятся, но на самом деле никакого волнения и беспокойства там, конечно, у родителей нет. Чувство вины за то, что их не оказалось рядом, когда случилось “землетрясение”? Да. Мимолетное желание наверстать девятнадцать пропущенных лет воспитания? Да. Потребность напомнить своему инстаграму, что у тебя, вообще-то, есть ребенок, которого ты, оказывается, очень любишь, и что ты, мама-героиня, причастна к жуткой трагедии, чтобы поднять охваты в сториз? Ну… да. Да. И почему-то после всего этого цирка показушной заботы и красивого омлета на завтрак Стиву больше всего хочется свалить. “Почему-то”. Да не “почему-то”, по вполне конкретным причинам. Потому что, в отличие от миссис Харрингтон, миссис Уиллер смотрит на Стива с искренним волнением, и правда хочет, чтобы он позавтракал оладушками вместе с ее семьей. Потому что миссис Байерс передает ему тушеное мясо, нарезанный кубиками помидор и сэндвич с шоколадной пастой, когда Стив заезжает за Уиллом и везет его в больницу, не из чувства долга, а просто видит, что Стив весь бледный, как поганка. Потому что Карен постоянно предлагает отвести Стива к их семейному врачу, а родители Стива даже ни разу не спросили, почему он ходит в бинтах. Потому что Джойс тепло обнимает его при встрече, и этот жест — такой же естественный и очевидный, как качнуть ногой, когда доктор бьет тебя по коленке молоточком, а обниматься с мамой для ее сториз — как с силой держать открытым глаз, в который попал песок. Потому что даже Мюррей, даже, сука, Мюррей, когда готовит на всех кофе, помнит, что Стиву — чай, и даже помнит, что мандариновый, а мама заботливо тащит ему стаканчик жуткого горького капучино из “Макдональдса”, и не важно, что Стива от него тошнит и он об этом говорил. Потому что кажется, что вообще каждый взрослый в жизни Стива заботится о нем больше, а самое худшее — искреннее, чем его собственные родители, даже если Харрингтону все равно ужасно, ужасно одиноко. Но если станет совсем невтерпеж, если будет совсем невозможно и плохо, если захочется выть и плакать у кого-то большого и взрослого на плече, плакать на плече Стив будет у Джойс. У Джойс, или, может, даже у Карен, на крайний, самый, самый крайний, почти невозможный случай — у Хоппера, а если подумать про самый нереальный, самый невообразимый вариант развития событий — тогда, возможно, теоретически, у Мюррея. Но на плече у мамы или папы он реветь не будет никогда. Даже в самых неприлично-глупых снах наяву. А еще потому, что Стив вырос. Потому что родители, встречающие у порога со стаканчиком невкусного кофе, обнимашками и внезапно появившимся временем, нужны были раньше. Нужны были восьмимесячному Стиву, которому никто не объясняет, как правильно ползать. Нужны были четырехлетнему Стиву, который просыпается ночью от глупого кошмара. Нужны были тринадцатилетнему Стиву, который не понимает, что он такое сделал, что всем на него насрать. Нужны были, очень нужны были пятнадцатилетнему Стиву, который, чтобы хоть какое-то внимание привлечь к своей, вообще-то, детской персоне, дерется с одноклассниками и до смерти упахивается на тренировках. Даже семнадцатилетнему Стиву, который встречается с Нэнси, устраивает вечеринки на всю школу и совсем, совсем не знает, что делать со своей жизнью, нужны были. Нужны были Стиву-малышу, Стиву-хулигану, Стиву-пловцу, Стиву-королю школы. А Стиву, который забивает битой демогоргона, Стиву, который прыгает в озеро вперед всех, Стиву, которого все называют нянечкой, Стиву, который шею свернет за кучку подростков, Стиву, который тащит почти мертвого друга на спине, когда сам валится с ног, Стиву, который по ночам не спит и баюкает просыпающегося от кошмаров того самого друга, которого сам же и спас, уже не нужны. Или нужны. Но Стив научился справляться сам. Любовь можно получить не только от родителей, еду в коробочке — тоже, поплакать ночью можно и в плечо подруге, разодранную кожу обработать — и без посторонней помощи. Родители опоздали, и от всей этой невовремя появившейся, слишком сладкой, ненастоящей и неизвестно, где пропадавшей любви становится как-то больно. И Стив обещал себе, обещал, обещает до сих пор и будет, наверное, обещать это себе до конца своей жизни, что для своих детей, хоть для выводка из шести маленьких наггетсов-Харрингтончиков, хоть для кучки побитых жизнью подростков, но будет лучшим, сильно лучшим родителем, чем были его собственные. Конечно, кучке подростков он не папа, но хотя бы нянька. И старается быть хорошей нянькой. Старается, правда старается, носит в рюкзаке таблетки от головы и пакет леденцов, накрывает рукой угол стола, когда кто-то из мелких наклоняется, чтобы не ударился, и всегда первым лезет сражаться с демогоргонами и всей прочей паранормальной фигней. Никто из детей никогда не говорит о том, что ценят его заботу или что-то в этом роде. Стив сначала злился, а потом понял, что это и хорошо: значит, для них это все — само собой разумеющееся. Само собой разумеющееся — искать глазами на трибунах сначала пришедшего на соревнование Харрингтона, а потом только родителей. Само собой разумеющееся — прыгать к нему в машину и начинать бесконечный восторженный рассказ про очередную кампанию в “Подземелья и драконы”. Само собой разумеющееся — звонить Стиву, чтобы он вытащил из какой-то задницы, само собой разумеющееся — прибегать в Scoops ahoy, если случилось что-то радостное, потому что Стив, о, Стив точно будет гордиться, точно поддержит и точно не станет вести себя, как его собственные родители. *** Стиву пять, и ему не с кем поговорить. Совсем не с кем. Садик не работает на каникулах, родители опять в отъезде, хотя обещают скоро вернуться, няня спит у них в комнате (Стиву нельзя об этом говорить). Он целыми днями пересматривает диски с “Долиной муми-троллей”, сидит слишком близко к экрану и представляет, как катается на волшебной туче со Снусмумриком. Диски заканчиваются, лего – на слишком высокой полке, а читать Стив не умеет. Поэтому он старательно ищет себе занятие, но находит только пачку бумаги. Стив не умеет рисовать, совсем, и не очень любит, но ему так ужасно скучно, что он рисует весь день и всю ночь, пока не засыпает прямо там, на полу в гостиной. Ему холодно и твердо, а еще очень одиноко, но назвать это чувство он не может. Стиву снится, что он веселится в долине муми-троллей, где всем с ним интересно, и где он не засыпает на холодном полу, а впадает в спячку на всю зиму, кутаясь в слишком большое, зато теплое и уютное одеяло на чердаке муми-дома. Здесь пахнет еловыми ветками и солнцем, и вообще ужасно хорошо. Родители приезжают на выходные. Стиву пять, и он очень, очень рад. Он раскладывает на полу свои рисунки, смотрит на них с гордостью, репетирует про себя речь, которую выдаст родителям. На каждую картинку — свой рассказ: вот он ловит бабочек для Хемуля, вот он сидит на камне в гроте и болтает ногами, вот он ждет Снусмумрика на мосту в конце зимы. Весь пол, куда ни ступи – рисунки. Стиву пять, и он даже не успевает открыть рот. — Господи, что за бардак ты устроил? - мама цокает языком. У нее голубой пиджак, который пахнет духами, Стив тянет его за подол, но папа его одергивает. - Стив, это ведь даже не красиво! Давай, давай, приберись побыстрее, мама с папой устали. — Сколько уже можно с этими бегемотами возиться, что ты как маленький? Стив смотрит на родителей снизу вверх. Ему хочется очень много чего сказать: что муми-тролли это не бегемоты, что он, вообще-то, тоже устал, что никакой бардак он не устраивал, и вообще, мог, как нормальные дети, испортить родителям стену, но не стал, а просто порисовал на бумаге. Но сказать это не может, то ли не хватает словарного запаса, то ли глаза слишком сильно щиплет. Он не как маленький, он правда маленький, но признавать это не хочет, поэтому шмыгает носом и собирает с пола все рисунки. А потом уходит в комнату и представляет, что сейчас на окне, болтая ногами, появится Снусмумрик, и с ним-то точно можно будет поговорить. Поэтому девятнадцатилетний Стив всегда слушает рассказы Майка про “Подземелья и драконы”, и Дастина — про физику и научные ярмарки, даже если понимает половину в лучшем случае. *** Стиву восемь. Он уже слишком взрослый, чтобы сидеть дома с нянями, но никого не волнует, что, вообще-то, слишком маленький, чтобы жить одному. Его и самого не волнует, он хочет чувствовать себя кем угодно, только не ребенком. Стиву восемь, и он отлично знает одно правило: не беспокоить родителей по “несерьезным” поводам, ни при каких обстоятельствах. Родители – в другом городе, родители работают, родителям некогда. А еще Стиву сложно придумать хоть один повод, который был бы достаточно “серьезным” для них. С утра почему-то не получается встать. Кажется, что все тело горит, голова раскалывается, в ушах звенит, нос заложен, в горле першит, и все это – сразу, в один момент. Стив жмурится, ворочается в кровати, старается заснуть, но ему слишком больно, при том – везде и сразу. Болит голова, болят кости, сводит мышцы, не получается даже встать с кровати, только тихонько заплакать, и беспомощно кусать уголок подушки. Родителей беспокоить нельзя. Так что даже хорошо, что сегодня суббота, не нужно в школу, значит – не нужно никого предупреждать, можно просто подождать, когда станет хоть немного лучше. Стиву то жарко, то холодно, он чувствует, что уже весь мокрый от пота. Он то скидывает одеяло, то забирается под него с головой, и вкупе со всей болью, с тем, что у него по-нормальному даже дышать не получается, это просто выбивает окончательно все силы. Поэтому Стив резким движением отбрасывает одеяло наполовину, и снова начинает плакать. Родителей беспокоить все еще нельзя. Днем ему не становится лучше. Днем Стив валяется в кровати, и ему все еще так плохо, что не выходит даже встать. Стив на полном серьезе думает, что еще секундочка – и он умрет. Вот тогда-то родители приедут, и будут очень, очень его жалеть. Нет, лучше не умереть, лучше в кому. Тогда он это даже слышать будет, вот это было бы намного лучше. Тогда родители будут сидеть у его кровати и читать ему вслух, а мама, наверное, будет горько-горько плакать. И уж точно будет больше его любить. А папа не будет ругать. Вот это было бы классно, но пока… пока родителей беспокоить нельзя. Даже если очень плохо. Стива вырывает на коврик рядом с кроватью, и хорошо, что нос забит, потому что так не чувствуется запаха. Тогда Стив думает, что это – все-таки серьезный повод позвонить маме. Сначала мама не отвечает, но Стиву даже не стыдно. Ему настолько плохо, настолько хочется разреветься, и настолько трудно сдерживаться, чтобы не стошнить еще раз, что он думает, что можно все-таки отвлечь маму. Но стоит ему выложить, перебиваясь на жалобный скулеж и всхлипывания, все свои ощущения и жалобы, мама отвечает только: — Стив, ну что ты? Ты правда звонишь мне, отвлекаешь меня от работы, чтобы сказать, что у тебя простуда? Давай, побудь мужчиной, сам как-нибудь разберись, не маленький уже! Когда мама сбрасывает трубку, Стива снова вырывает, но перезванивать он уже не хочет. Поэтому девятнадцатилетний Стив прячет перевязанный живот от родителей под желтым свитером, перевязывает его, только заперевшись в комнате, стискивает в зубах любой предмет, который попадется под руку, лишь бы не заорать, и ни за что, ни при каких условиях не говорит, как же ему, сука, больно. *** Стиву десять. Он стоит на трамплине и смотрит на дорожку бассейна, которая вдруг кажется не то, что длинной, а бесконечной. Голубая плитка на дне так далеко, что Стив думает, что ее нет вообще, а голубой – это цвет воды такой сам по себе. Лампы наверху светят как-то слишком ярко, а люди кричат как-то слишком громко. Чьи-то родители выкрикивают имена детей: “Джейсон, Джейсон!”, “Давай, Томми!”, это слышно даже в огромной куче звуков. Никто не кричит “Стив! Стив!”, но он все равно пытается разглядеть в толпе мамин голубой пиджак, который пахнет духами “Москино”, или папино белое поло. Стиву десять, он стоит на трамплине, потерянный и рассеянный, не смотрит на воду, а только на трибуны. Наверное, кто-то смотрит и на него тоже, но зачем, если это не мама и не папа? По свистку, ужасно, ужасно громкому свистку, Стив прыгает в воду. Он гребет руками так усердно, так яростно бултыхает ногами, как будто родители на самом деле где-то в толпе, он просто не разглядел голубой пиджак и белое поло, и точно-точно появятся, если Стив приплывет первым. Громко плещет вода, затекает в уши, свет бьет в глаза при каждом повороте головы. Стив приплывает первым. Стоит, гордый, на пьедестале, держит в руке медальку, получает, как приз, целый рюкзак с логотипом школы, только никто не спешит его сфотографировать и выставить на страничку в фейсбук. Мама просто попросит тренера скинуть ей фотку, даже не позвонит. Дома Стив расплачется. Поэтому девятнадцатилетний Стив всегда сидит на трибунах, когда у Лукаса соревнования, и всегда подставляет “рожки”, когда Дастин делает общее селфи на фоне их с компанией очередного научного проекта. *** Стиву двенадцать и он с отвращением, а на самом деле с ужасной, жрущей завистью смотрит, как в школу новенького приводит отец. Или дядя, или дедушка, или отчим, или вообще не важно, кто. Сидит на скамейке, забравшись прямо с ногами, подпирает хмурое лицо руками, и смотрит. Вот этот пацанчик – бритый, тощий, в уморительно-большой футболке с нечитаемым названием какой-то мусорной группы, с размазанным кривым черным карандашом на глазах и подвешенным на шее медиатором – он же точно ничем не лучше Стива, наоборот скорее. Точно фрик какой-то, не старается даже быть нормальным: в первый день учебы посреди весны прийти в школу с накрашенными глазами, серьезно? Только почему-то этого мальчика кто-то провожает, кто-то с ним разговаривает, и кто-то заставляет его смеяться так сильно, что этот недоделанный панковский детеныш аж на месте подпрыгивает от восторга. А потом обнимает своего папу, отчима, дядю, кого там, и его рабочий в протертой до дыр клетчатой рубашке еще, сука, смеет обнимать в ответ и гладить по спине. Стив аж фыркает от возмущения. Его родители почти никогда не обнимают, тем более – по спине не гладят. Как бы Стив ни старался. Поэтому девятнадцатилетний Стив никогда не отстраняется первым, когда обнимается, всегда дает “пять” и даже в бессознательном состоянии готов взъерошить Майку волосы. *** Стиву восемнадцать, только осенью стукнуло и он еще к этому не привык, и он дома один на Рождество. Как и в семнадцать, как и в шестнадцать, как и в пятнадцать. Родители давно с ним не праздновали. Наверное, стоит радоваться: вау, Рождество, и у него полностью пустой дом, никто не требует драить все два этажа и бассейн, можно хоть до утра просидеть с какой-нибудь девчонкой, может, даже не одной, или с друзьями, и никто и слова не скажет. И Стив радуется, правда, честно. Пойдет вечером на тусовку у Кэрол, запрется в комнате с какой-нибудь симпатичной девушкой, может, даже напьется, не появится дома до самого утра, и никто ему даже слова не скажет. Мечта, сраная влажная мечта любого подростка, можно принести домой пиво и, не стесняясь, поставить его в общий холодильник, можно привести очередную партнершу и пускай остается хоть на месяц. Но Стив сегодня не может встать с кровати. Просто не получается, может только ворочаться, заматываться по самые уши в мерзлое одеяло и пытаться снова заснуть. Надо все-таки встать, нарядить, наверное, елку, а то от рождественского настроения только снег за окном и жуткий какой-то холод в доме. Но коробка с игрушками так и остается лежать в кладовке, пластмассовая елка — там же, рядом, а Стив все еще в кровати. Он пытается заснуть, но это тоже не получается. Ложится на спину и молча пялится в потолок. Снег — не дождь, его не слышно, не слышно сейчас вообще ничего, как будто кто-то выключил звук. Остается только дождаться вечера, а там — черная рубашка, цепочка на шею, какая покрасивее, и вперед, навстречу веселью и пиву в баночках, да хоть чему-то. Если сил встать с кровати хватит. Стиву вдруг как-то очень резко приходит осознание: за окном снег, в чужих домах, вообще-то, пахнет имбирем и горячим шоколадом. Весь Хоукинс горит цветными гирляндами. Люди в спешке заворачивают последние голые коробки в яркую, шуршащую упаковочную бумагу, строчат друг другу сообщения, звонят кому-то по скайпу или в панике бегают по еще работающим торговым центрам и пытаются найти, что бы подарить. Сегодня Рождество. Рождество, а настроения никакого нет. Совсем. И сил тоже. Стив тянется к телефону. Нет, вообще-то, все хорошо, отлично даже — думает Стив, когда бездумно проматывает сторис всех своих знакомых. У него есть деньги, есть друзья, есть гарантированная вечеринка вечером, есть дом в полном распоряжении, а то, что нет родителей — это не проблема, вот вообще, наоборот даже. И настроение рождественское поднять можно. Гирлянду повесить никогда не поздно, Фрэнка Синатру в колонку включить — тоже, какой-нибудь свитер с оленем в шкафу найдется, может, даже какао на кухне осталось. Еще бы с кровати встать, тогда — вообще проще простого. Все не так плохо, даже хорошо. А если не хорошо, то, по крайней мере, нормально, и нечего раскисать и строить из себя страдальца. У миссис Уиллер в историях — дом Байерсов. Ну конечно, празднуют семьями. Контента — хоть весь день смотри, не закончится. Вот Джойс смешно хмурится в камеру, пока замешивает тесто для печенья. Вот Майк сидит в телефоне и еще смешнее хмурится, когда видит, что на него направлена камера. Вот Нэнси каким-то образом вытащила Джонатана на улицу и танцует с ним под Snowman Сии. Даже кудрявая макушка Оди в кадре засветилась, хотя ей, вроде бы, вообще нигде светиться нельзя. Хоппер тоже там, наверное, вот и куртка мужская висит на вешалке, когда миссис Уиллер в “бумеранге” крутится перед зеркалом и показывает свое блестящее красное платье. Стиву скучно, аж тошно от всей этой картинки. Как хорошо, что он во всем этом не участвует, как хорошо, что в его доме пусто. Он включает себе первый попавшийся рождественский плейлист и откладывает телефон в сторону. Стив засыпает под “Last Christmas”, и почему-то не может не плакать. *** В бессмысленном и безвременном сне он валяется еще несколько часов, а когда просыпается, ловит себя на мысли, что очень хочет, чтобы эти несколько часов стали сутками, и Рождество закончилось поскорее. Но сейчас только пять вечера, а Стиву уже выть хочется, даже если он убеждает себя в обратном. Ему очень, очень нужно поговорить хоть с кем-нибудь, но достаточно уважительного повода не находится. Поэтому приходится пользоваться неуважительным. — Алло, Нэнс? — Стив! - даже сейчас, когда между ними давно ничего нет, ее голос почему-то успокаивает. - Все хорошо? Майк, блин, не ори! — Ты у Байерсов весь вечер? За вами к ним заехать? - спрашивает Стив и трет глаза. Они все это обсуждали еще вчера, но у него просто нет идей, о чем говорить. — Ну да, как и договаривались, в девять, - и Стив представляет, как Нэнси приподнимает плечи и легонько щурится, как делает всегда, когда говорит какой-то очевидный факт. - У тебя все в порядке? — Ага. Веселюсь. — По голосу и не скажешь. — Простудился. — Простудился? — Ага. Стив знает, что Нэнси ему не верит, потому что ему, чтобы простудиться, нужно полдня в морозилке просидеть, желательно, в одних трусах, а для надежности — без них, но она ничего не говорит. Они оба ничего не говорят, пока не слышится голос миссис Байерс: — Там Стив на телефоне? Вслушаться в короткий разговор Джойс и Нэнси не получается, как бы Стив ни старался. А потом Нэнси, видимо, передает свой телефон, и слышится совсем неожиданный, почему-то, вопрос: — Солнце, хочешь, может, к нам приехать? - Стив едва не давится воздухом. - Клянусь, отпущу вас троих на вашу эту вечеринку в десять! В девять? В девять, хорошо. — Извините? — Ну зайди на часик-другой, если хочешь, у меня как раз тут есть кое-что для тебя. Как раз с Оди познакомишься, м? Если твои родители, конечно, не против, что ты не дома. — Да нет, не против, - Стив старается придать своему голосу как можно больше спокойствия. Конечно, блин, не против, еще бы они против были в своем Индианаполисе. — Значит, мы тебя ждем? — Ага, - кивает Стив, а сам думает, как ему сейчас с кровати встать. - Очень… очень мило с вашей стороны, правда. Других слов у Стива не находится. Джойс отвечает что-то милое на прощание и сбрасывает трубку. Надо. Встать. С кровати. *** Стиву восемнадцать и он почему-то волнуется сильнее, чем перед первым свиданием, когда стоит перед дверью дома Байерсов. Просто зайти на час-два, а потом забрать Нэнси и Джонатана – и на вечеринку. Ничего необычного. Стив поглядывает на часы, подсчитывает планы. У Байерсов он остаться вряд ли захочет, зайдет сейчас, чисто из вежливости, ненадолго. У них там свой праздник, и Стив там, при всей доброте миссис Байерс, вряд ли нужен. На вечеринке он точно будет понужнее. Или, хотя бы, в своей тарелке. — Извини, извини, доставала печенье из духовки, - Джойс открывает ему дверь. Обычно с улицы холод задувает в дом, а сейчас — совсем наоборот: светлая кухня даже отсюда греет и пахнет имбирем и сушеными апельсинами. Джойс крепко обнимает Стива, прямо на пороге, и это почему-то так неожиданно, странно и непривычно, что он даже вздрагивает. Давно его никто не гладил по спине и не прижимал покрепче. Настолько давно, что Стив стоит и пялится на Джойс, как дурак, как будто в первый раз в жизни человека увидел. Джойс, наверное, такому взгляду удивляется, и стоит, немного неловко, а потом легонько хлопает себя по бедрам и пропускает Стива в дом. — Извини, я не думала, что… - начинает она, когда закрывает за Стивом дверь, а он вешает на стену куртку, уже успевшую набрать в складки снега. — Все хорошо, я просто не ожидал немного, - Стив неловко трет шею. Смотрит на Джойс сверху вниз, но чувствует себя маленьким ребенком. — Заново? - улыбается Джойс и разводит руки в стороны. — Заново, - он улыбается тоже. Теперь Стив обнимает ее в ответ, и, даже если ему приходится наклоняться вниз, а Джойс – приподниматься на цыпочках, она все равно легонько покачивает Стива из стороны в сторону и хлопает по спине, и ему впервые за сегодняшний день становится спокойно. *** Стив никогда бы не подумал, что будет так ужасно, ужасно рад сидеть на Рождество дома у Джойс. Даже если гостиная кажется слишком маленькой для одиннадцати человек, все равно это неожиданно лучше пустого холодного дома, и, наверное, лучше любой вечеринки. Не получается вспомнить, когда Стиву было так спокойно и светло на душе. Он старается чем-то пригодиться на кухне, и внезапно обнаруживает, что еще спокойнее и светлее ему становится, когда Джойс похлопывает его по руке или спине, когда что-то объясняет. Да и вообще все идет как-то… правильно. Как нужно. Тэд Уиллер храпит в кресле, Холли сидит на руках у Карен и рассматривает каждую игрушку на украшенной елке, Уилл тщетно, но очень сильно старается научить Майка, Оди, и внезапно, веселья ради, подключившегося Хоппера рисовать. Нэнси и Джонатан сидят в обнимку, когда вместе выбирают плейлист, чтобы поставить на фон, и Стиву как-то даже не очень больно на это смотреть, даже если Нэнси ему все еще ужасно нравится. Вот так, вот так все должно быть. — Время! - вдруг испуганно восклицает Джойс. - Так, пока вы, ребята, не укатили на свою… тусовку? Нужно же еще подарки распаковать! На часах уже восемь, скоро надо будет брать Джонатана и Нэнси в охапку и ехать на вечеринку, а Стиву, почему-то, не хочется. Вот совсем. Ему вполне хватает сидеть у Байерсов на диване и таскать со стола горячее печенье, слушать, как шуршит упаковочная бумага. — “Уродский свитер”? - улыбается Стив, когда достает из своей единственной, но от этого не менее радующей его коробки, подарок. - Нэнс, серьезно? — Ты в прошлом году жаловался, что твой тебе мал, - Нэнси улыбается тоже, миссис Уиллер подносит телефон поближе к свитеру в руках Стива. — Нэнси, контекст, - Джонатан отодвигается от камеры, кажется, он с инстаграмом миссис Уиллер даже осторожнее, чем Оди. - “О, господи, я накачал такие крутые мускулы, что мой свитер больше на них не налезает!” — Не было такого. Стив разводит руками, когда все на него смотрят. Майк давится глупым смешком. — Джонатан звучит правдоподобнее, чем ты. Даже если это не очень смешно, все равно всем весело. Стив снисходительно качает головой и поднимает брови, показывая, что все это – детские шутки, на которые ему совершенно параллельно, натягивает свитер через голову. — Этого на мою мускулатуру хватает. — О-о, Нэнси купила 8XL? И все снова, снова смеются, заново заходится веселая болтовня. Майк тычет в камеру своим набором экшн-фигурок, Оди прижимает к груди новенькое шелковое платье, Джонатан разбирается с тем, как работает объектив, и Стив ни разу не жалеет, что встал с кровати. — Там еще один остался, - тихонько говорит Оди. — Точно, - Джойс поднимается с дивана и хлопает себя по коленям. - Все сегодня забываю! Она подходит к елке и достает из-под пушистых веток еще один сверток. Аккуратный такой, в бумаге с нарисованными снеговичками. — Я думала, чтобы Джонатан тебе вечером передал, но ты уже тут, - улыбается Джойс, когда протягивает Стиву подарок. Стиву. Это для него. - Увидела в магазине, когда Уиллу смотрела рубашку, вспомнила, что Нэнси говорила… в общем, открывай. Стив смотрит на Джойс, стоящую перед ним, снизу вверх, и глупо моргает. Оди сидит на полу, кладет подбородок на подлокотник дивана и готовится наблюдать за распаковкой. Джойс кивает, Уилл издает тихий, еле слышный смешок. За окном идет снег, от накрытого стола пахнет Рождеством. Шуршит упаковочная бумага. Стив старается открыть сверток так, чтобы ничего не порвать, даже дышит через раз, в каком-то странном благоговении. — Пижама? Джойс гордо кивает. — С… муми-троллями? — Наблюдательно. Стив молча пялится на новенькую футболку и штаны, которые держит в руках. Это что-то настолько детское, глупое и простое, вот эти вот дурацкие штаны, на которых в шахматном порядке расставлены персонажи из книжки для малышей, и Стиву, наверное, стоит фыркнуть и отложить это в сторону, но он этого не делает. Джойс выглядит немного неловко. — Я вспомнила, что Нэнси как-то говорила, что тебе они нравились в детстве, - как будто оправдывается. - Так, в голове всплыло, а тут как раз и размер, вроде, твой, подумала, что забавно будет… Тогда Стив снова поднимает глаза на Джойс, но все еще не знает, что сказать. Молчит, как рыба. Только моргает чаще обычного. — Файл Стив.exe не отвечает. Остановить работу программы или ждать ответа компьютера? - механическим голосом, каким в мультиках изображают роботов, скрипит Майк. Оди смотрит на него непонимающе и он обещает объяснить потом. — Это очень… - наконец находит слова Стив. - Мило. Очень мило. — Стив.exe продолжает работу. — Тебе не нравится? - с досадой в голосе спрашивает Джойс. — Нет, я серьезно. Это очень мило. Я люблю муми-троллей. Почему-то Стиву неловко, и он не знает, что делать, и как выдавить из себя “спасибо”, но он чувствует, что надо встать с дивана. И вот тут руки начинают действовать сами, расходятся в стороны, и Джойс обнимает его, совсем не так неуклюже, как в первый раз. И Стив внезапно и неожиданно чувствует себя нужным. — Так, - Джойс смотрит на часы, когда Стив, наконец, отстраняется, чтобы немного потоптаться на месте и сесть обратно на диван. - Поужинаем и я вас отпускаю. Все стараются уместиться за маленьким столом, и, что удивительно, всем хватает места. Джойс раскладывает по тарелкам запеченную курицу, а Карен ей помогает, пока говорит: — Нэнси, я жду тебя дома в час, самое позднее, сама знаешь, время неспокойное, - Нэнси едва заметно закатывает глаза. - Напиши мне, когда приедете. — Джонатан, ты тоже, - назидательным тоном поддакивает Джойс. - Отвезешь Нэнси и домой, хорошо? Как договаривались. — Мам, я помню. — И не пей много. — Я вообще не пью. — В полвторого дома, слышишь? — Слышу, мам, слышу, дома в полвторого, - вздыхает Джонатан. Стиву кажется, что будь воля самого Джонатана, он был бы дома не то, что в полвторого, а уже в десять. Джойс кивает, видимо, удовлетворенная результатом лекции, протягивает тарелку Стиву и вдруг останавливает на нем свой взгляд. - Напиши, когда приедешь с вечеринки. Стив принимает тарелку в руки и снова глупо моргает. — Я? — Ты-ты, - кивает Джойс и продолжает нарезать курицу. — Я сегодня дома часа в четыре только буду, - через паузу отвечает Стив. Джойс на секунду останавливается. — А твои родители знают, что ты допоздна? Стив молчит. Молчит недолго, но этого вполне достаточно, чтобы все взрослые за столом уставились на него с подозрением. — Ага, - давит он из себя. Мистер Уиллер еле слышно ворчит, пока ставит перед собой тарелку: — Ты посмотри на него, что они там знают? — Стив, это безответственно, – начинает Джойс, делает голос разочарованной мамы. - Рождество – семейный праздник, твои родители должны знать, что ты… — Миссис Байерс, все нормально, - прерывает ее Стив самым спокойным на свете голосом. - В смысле… они тоже не дома сейчас. Тут Джойс застывает на месте, и в ее лице Стив видит целую кучу эмоций, от полного непонимания до странной жалости. — Еще раз. — Они в Индианаполисе, - говорит Стив, как будто объясняет что-то до смеху очевидное, но самому почему-то некомфортно. - С первого числа. — Твои родители где? - теперь Джойс откладывает нож окончательно и смотрит на Стива с таким удивлением, что ему аж неловко. — В Индианаполисе. — Они оставили тебя одного на Рождество? - Стив медленно кивает. - Одного на Рождество? — Да, это именно то, что я сказал, - все так же медленно отвечает Стив. — Классно. — Нет, Майк, это не классно! - восклицает Джойс, вскидывая руки и в полном возмущения жесте хлопает по своим бедрам. - Совсем не классно! Как… как… да как вообще так можно? Невообразимо! — Да ладно вам, - Стиву неловко, очень, очень неловко. - Все нормально, правда, они так делали уже… Тут Стив замолкает, понимая, что только усугубляет свое положение. Джойс смотрит на него едва ли не с ужасом. — Стив, сколько раз ты встречаешь Рождество в одиночку? Все глаза за столом направлены на Стива. Даже Оди смотрит удивленно: она-то уже знает, что Рождество — это с кем-то. Стив пожимает плечами. — Раза… три? - предполагает он, и слышит, как мистер Уиллер давится курицей. Джойс молчит, но только пару секунд, пока делает расчеты. — Тебе было пятнадцать? Ты в пятнадцать сидел на Рождество один? Стив совсем теряется и смотрит на Джойс, абсолютно не понимая, что делать. — Ну не один, с друзьями… — О господи, бедный ребенок! - Джойс вскидывает руки, и Стив неловко усмехается, думая, что это шутка. - Да как… да кто… у меня злости не хватает! Оставить ребенка ОДНОГО! В праздник! С друзьями! Джойс начинает агрессивно накладывать салат, и Карен приходится перехватить у нее ложку, чтобы он не оказался на чьей-то рубашке или на скатерти. Все очень тактично молчат, пока Джойс не прекращает возмущаться, снимает с себя фартук и кидает его на стул, наматывает круги по комнате, и Стиву хочется сквозь землю провалиться. Когда Джойс останавливается, он надеется, что все закончилось, но Джойс только снова поворачивается к нему. — С первого декабря, ты сказал? Целый месяц? — Ну… да? - Стив уже не знает, какую еще его бытовуху Джойс посчитает возмутительной. - Они постоянно так делают, все нормально. — Постоянно? Да как… - кажется, что Джойс не хватает воздуха, настолько она сейчас злится. Стив готовится услышать целую тираду, но Джойс только делает глубокий вдох и резкими движениями пальцев отсчитывает три секунды. Тогда она открывает глаза и смотрит на Стива. - Так. Ты. Здесь, вот на этом самом месте, не позже полвторого, вместе с Джонатаном. — Я… — Даже слышать ничего не хочу, ты в пустой дом один не вернешься. Тем более в четыре часа утра. В полвторого. Здесь. Я постелю тебе. Стив смотрит на Джойс, Джойс — на Стива, а все остальные – на них двоих. И почему-то, интересно, почему, Стиву хочется плакать. Стиву восемнадцать, он возвращается с вечеринки ровно в полвторого ночи, туда, где его, наконец-то, кто-то ждет. Туда, где кто-то помнит о том, что он любит, даже если он сам об этом не говорил, туда, где для него есть застеленный на полу матрас и теплое одеяло, а еще – пижама с муми-троллями и горячий шоколад. Стиву восемнадцать, и он наконец-то чувствует, что кому-то нужен.