Последний шторм

Даже если бы я очень постарался, не мог бы сказать, сколько прошло времени, я его физически не ощущал, да и не хотел больше думать о чём-то. Чайки кружили над головой, солнце всё так же медленно скатывалось за горизонт, мы просто целовались, долго и медленно, а я отплывал на волнах собственного рассудка куда-то настолько далеко, где можно просто раствориться. Ощущал себя одним из тех самых спасателей, что через страх и отчаяние, рискуя погибнуть, штурмовали острые волны, пытаясь выйти из бухты, чтобы подарить кому-то возможность жить. Я искал для себя эту возможность. Хотел её украсть. Когда мы всё же отстранились друг от друга, я осел на пятки и упёрся лбом в его грудь. — Могу я побыть с тобой хоть немного? — Чонгук легко прижимал меня к себе, обхватив одной ладонью за талию, а другой за плечи. Всё ещё так неловко и стеснительно, словно и не было ничего только что между нами. Словно я не человек из костей и кожи, а песочный замок, боящийся дуновения ветра. — Да, пожалуйста, — в его руках так тепло и кажется, что ничего больше не существует. Почему я чувствую это? Почему так странно? — Если можно, оставайся со мной до конца, — прошептал беззвучно ему куда-то в шею единственную мысль, которая вдруг набатом заскребла мой затылок. И я пытался не думать, отмахиваться, не придавать значения, задвигать и давить свои чувства яростно и отчаянно. Но не от страха, не потому что боялся их, нет. Просто я не хотел их. Я знаю, куда это приведёт меня, куда приведёт нас обоих. Одно дело просто разбитое сердце. Разве это не проходит? Да бросьте. Боль и тяжесть не будут вечными. Не существует ничего «навсегда». Навсегда будут только шрамы. Боль, как и всё прочее, в любом случае будет становиться всё меньше, пока ты совсем не перестанешь что-либо чувствовать. Это аксиома. Но… Но совсем другое — знать, что твои чувства могут обрести форму и что, возможно, ты сможешь найти взаимность, что твоё бескрайнее счастье существует, протяни руку и возьми, но оно не может быть твоим. Завтра оно растворится за горизонтом и, возможно, насовсем. А когда знаешь каково это, что ты можешь чувствовать, как сердце может трепетать, а желудок сжиматься, когда тебя могут вот так обнимать, позволяя самому светлому и тёплому забираться в твою душу, разгоняя все страхи и печали, выводя за руку на свет… Прежняя жизнь больше не сможет существовать. Она всегда будет лишь наполовину. Я знаю, я всё прекрасно знаю, боже, не нужно ничего говорить. Собственноручно сейчас разрушаю всё то, что так пытался сохранить, всё больше отдаляясь и переставая различать привычное и знакомое. Всё новое — это хорошо, но не тогда, когда так явно ощущаешь на губах горький пепел. Если завтра я не проснусь — это значит, что у меня есть только сегодняшний день. И я проведу его с ним, чего бы мне это ни стоило. Есть только этот вечер, это мгновение. Я не хочу и не буду думать, хотя бы сейчас, когда его руки на моей спине и я слышу, как ошеломлённо бьётся сердце в его груди. Как рвётся дыхание. И мы остались там, проводя вместе, наверное, один из лучших дней в моей жизни. Я потянул его за руку, неспешно шагая спиной назад, больше не желая прекращать на него смотреть, увлекая за собой, к тому самому большому дереву, чьи корни воссоздали пирс. Мы сидели всё в том же месте, где несколько минут назад я предавался одиноким размышлениям, но теперь совсем близко, почти касаясь друг друга плечами, вдвоём. Тишина и мягкий плеск воды. Молчание, но почему-то без какой-либо неловкости. Даже просто молчать рядом с ним вдруг оказалось так приятно. Он водил пальцами по корням под нами, восторженно рассматривая всё вокруг, вскидывал голову к небу, следуя глазами за чайками, изучая пышную крону дерева, что раскинулось над нами, и мягко улыбался. Это место, хоть и не было каким-то выдающимся, всё же имело свой шарм, и он его ощущал. А затем Чонгук внезапно хмыкнул, подтягивая к себе ноги, и принялся закатывать брюки, оголяя подтянутые и крепкие икры, на которых я сумел разглядеть ещё один яркий рисунок. Боже, сколько их у него, о чём они, сколько всего ещё скрыто от чужих глаз? Тот был такой же яркий и цветастый, как на плече, только на этот раз я чётко мог видеть изображение. Демоническая маска, пугающая, дьявольски улыбающаяся, но изящная и притягательная, пронзённая насквозь длинным самурайским клинком — я заворожённо и глупо пялился на изображение, но спросить так и не решился. Чонгук снял форменные туфли, аккуратно отставляя их в сторону рядом, и, чуть двинувшись вперёд, опустил ноги в воду. — Что ты делаешь? — я удивился. — В каком смысле? — он округлил глаза, — ты что, никогда так не делал? — Нет, — смутился. Я ведь правда никогда так не делал, даже не задумывался о таком. Почему-то в тот момент мне показалось это странным. — Что? Серьёзно? — он звонко рассмеялся, прикрывая на мгновение глаза. — Живёшь у океана и никогда не сидел вот так, опустив ноги в воду? Я не верю. — Эм, ну как-то нет. Не вижу в этом смысла. — О, боже, Тэхё-ён, — он протянул, закидывая голову, словно услышал что-то невероятно удивительное, — а ну давай сюда ноги. — Нет, — я отодвинулся. — Да, — Чонгук шустро подобрался ко мне, весело смеясь и пытаясь поймать мои лодыжки. Это больше походило на игру в «кошки-мышки». Он пытался меня поймать, а я улизнуть. Но честно, мне это нравилось, так легко и непринуждённо, будто мы уже не один раз сидели вот так, как старые знакомые, просто разлучённые на несколько лет. — Нет, убери руки, не надо, это не смешно, — я пытался вырваться, даже встать, чтобы отбежать, но он оказался быстрее и сильнее. Кто бы сомневался? Хотя чего лукавить, я просто сдался ему. Чонгук подхватил мою ногу, дёргая слегка на себя, кладя себе на колени, стягивая ботинок вместе с носком, а затем расплылся в тёплой улыбке. Боже. Уже к тому моменту я успел подметить, что у него много разных улыбок. Каких-то особенных и неповторимых для других. Он словно разговаривает ими. Показывает чуть больше, чем хочет или может сказать словами. Для всего есть своя. Даже для печали и обиды. Тонкая, одними лишь уголками губ. Мило. — Боже, у тебя такие изящные и аккуратные пальчики! Очаровательно, — мне машинально захотелось их поджать и скорее спрятать ногу, а Чонгук лишь прикусил губу, сверкая довольными глазами. Стоило ему коснуться оголённой кожи, как меня развезло. Я поплыл от его тёплых рук и нежных поглаживаний. Я всегда считал ступни чем-то интимным и не самым привлекательным в человеке. Нет, ну, блять, вы только посмотрите на лодыжки любого незнакомого вам человека. Это же далеко не то, что вызывает симпатию и восторженность. Поэтому я норовил вывернуться, стесняясь, но он так их держал, вашу мать, словно что-то драгоценное. Нельзя таким быть. Таких, как он, просто не может существовать, только если во сне или в книге, которую непременно написала женщина. Чонгук с лёгким нажимом провёл по лодыжке, оглаживая большим пальцем свод, касаясь и чуть сжимая каждый палец — матерь божья, оказалось, это охренеть как приятно. Дыхание выбило, я почувствовал, как загорелись собственные щёки, а голова налилась свинцом. Лёгкие мурашки побежали по ноге, расходясь по всему телу сладкой волной удовольствия, внезапного, но такого горячего. Он слегка сжал пятку, и в тот момент я понял, что у нас, похоже, много общего с Ахиллесом. Больше, чем хотелось бы. Он так легко и стремительно открыл во мне потаённое слабое и чувствительное место. Пальцы скользнули выше, приходясь по выступающей косточке, слишком трепетно поглаживая, цепляя края брючины и подгибая её. — Дай вторую, — я словно зачарованный, не думая, выпрямил и протянул ему вторую ногу. Он проделывал всё те же манипуляции, а во мне разгорался пожар, неконтролируемый, жаркий. — А теперь вниз, — он усмехнулся, убирая руки и лёгким движением скидывая с себя мои лодыжки. Я опустил ноги, и прохладная вода тут же коснулась кожи, отрезвляя, возвращая мой разум на место. Если можно было бы так сказать. С того момента, как он появился, мой разум, кажется, уже давно не на месте. Мы просидели так, не проронив ни слова, переглядываясь, расслабляясь достаточно долго. Я допил свой ром, пытаясь унять незримое внутреннее волнение, отдаться моменту, чувствовать его рядом и больше ничего. К чёртовой матери все плохие мысли. Любые мысли. Мне так это нужно. Сейчас. Только он. Наблюдая за Чонгуком, подмечал много нового, интересного, открывая его совсем по-другому. На меня начало медленно накатывать понимание, проникать куда-то под кожу осознание того, что он другой, совсем не такой, как остальные, что всё, что он говорил и делал, не входило в стандартный набор «склеить на одну ночь», он просто сам по себе такой: искренний, немного неловкий, стеснительный, смотрящий на мир через призму романтизма. Его внешность совсем не отражает его внутренний мир. С виду угловатый, острый, мужественный, маняще-красивый и сексуальный. Да, он и правда очень сексуален. Я это сказал. А внутри, кажется, сокрыта целая вселенная: мягкая, светлая, необожжённая, загадочная и чистая. Теперь мне по-настоящему захотелось узнать его. Противоречивый я человек, нестабильный в своих желаниях. Самому смешно. Да и наплевать. Позже, чуть притомившись, я позволил себе положить голову ему на колени, упасть и перевернуться на спину, отпуская вообще всё, что ещё мог держать под контролем. Мы о чём-то разговорились, переходя от одной темы к другой без особого порядка. Всё так плавно текло само собой. С ним так легко и интересно вести беседу. Он остроумный, его истории увлекательные и живые, будто сам переживаешь их с ним, его смех заразителен, а голос… — О чём задумался? — Чонгук на несколько минут выпал из мира и просто улыбался каким-то своим мыслям, а мне стало безумно интересно — каким. — А? Да так, о чём-то хорошем, — он склонил голову, разглядывая моё лицо. — Знаешь, я из тех людей, которые… Ну, могут лежать и мечтать часами, представляя и прокручивая в голове разные картинки. Многие не могут без дел, они засыпают, читая, или не спят до тех пор, пока не будут достаточно вымотаны, чтобы просто упасть лицом в подушку и вырубиться в считанные минуты. Люди просто занимают себя чем-то, придумывают себе дела, расписывают день, чтобы быть хоть чем-то отвлеченными, они почти никогда не остаются наедине с самим собой, своими мыслями. Потому что порой жизнь не такая солнечная и радостная, как им хотелось бы. И если об этом не думать, то не так всё страшно. Они боятся остаться в пустой комнате, без возможности ухватиться за что-то, потому что без этого «чего-то» их разум начнёт пожирать их, выдавать то, что они пытаются спрятать за тысячью замков и по возможности никогда не доставать. Я же… я могу лечь и часами думать о том, что делает меня счастливым. Представлять в своей голове сюжеты и события. Вот просто так. Такими, какими я бы хотел их видеть, как бы хотел их прожить, зная, что большинству из них никогда не суждено сбыться. Наверное, я мечтатель. И это часто выбивает меня из общей массы. Вполне возможно, что это не совсем хорошо, но зато… зато я не боюсь того, что может терзать меня. — Когда ты пришёл, ты сказал, что думаешь обо мне, ты… — Да, я… Представлял и тебя, — он смущённо улыбнулся, прикрывая глаза, словно прокручивая один из своих сюжетов в голове снова. — И что ты представлял? — любопытство остро разгоралось где-то внутри. Я хотел знать больше, хотел слышать это. — Не думаю, что хочу говорить, — Чонгук снова, в сотый раз, залился румянцем. — Пожалуйста, — я поднял руку и коснулся его подбородка, скользя кончиками пальцев по шее вниз, заставляя его чуть ли не мурлыкать, как кота. — Я часами представлял… Как… Как коснусь, вот так, твоего лица, — он приподнял ладонь, проводя средним пальцем легонько вдоль линии скул, — почувствую мягкость твоих ресниц, — невесомо коснулся кончиками, заставляя прикрыть глаз, — таких длинных и пушистых. Смогу убрать твои непослушные прядки за ухо, так как ты делаешь это иногда сам. Увижу так близко эти крохотные родинки на твоих губах и носу. Видел, как возьму тебя за руку, — он потянулся вперёд, а я не заставил себя ждать, раскрывая ладонь, вплетая свои пальцы в его, сжимая сильнее, притягивая к груди. В этот момент он выглядел таким счастливым и юным, в глазах светились маленькие яркие озорные огоньки, а улыбка почти не сходила с его лица. Ещё одна. Новая. Как он может так много улыбаться. Бред. Я так глупо утопаю в нём. Ловлю себя на том, что смотрю на него, касаюсь и теряю всякую связь с реальным. Он. Чонгук. Волшебный. — Всё так, как ты хотел? — почему я не хочу быть нигде больше? Почему пару прикосновений, пара слов — и моё тело и мои мысли больше мне не принадлежат? Я не могу быть настолько безвольным. — Нет, — Чонгук поморщился, отрицательно покачивая головой, — это в тысячу раз приятнее и теплее. Я никогда и ни с кем не ощущал себя так. Спасибо, что позволил мне быть здесь с тобой сегодня, — он наклонился и невесомо коснулся губами кончика носа и лба. Я растворялся, окончательно и бесповоротно, чувствуя, как в груди разливается нежность и что-то незнакомое и непостижимое. — Расскажи мне что-нибудь. Расскажи о местах, в которых был, — я закрыл глаза и просто наслаждался его приятным, чуть хрипловатым, но очаровывающим голосом, который, я уже знаю, будет преследовать меня во снах.

***

Уже давно стемнело, я всё ещё лежал на его коленях, просто не в силах подняться, разглядывая чистое безоблачное небо, пытаясь вглядеться в зияющую пустоту, найти в ней отражение. Ром всё ещё грел изнутри, а свежий океанический воздух остужал щёки, играл листвой, добавляя этому месту звуков и жизни. Вода молчала, будто стараясь не мешать, позволяя нам слышать только друг друга. Я люблю ночь. Люблю то, как она позволяет чувствовать себя укутанным в мягкое одеяло, сглаживая и скрывая все недостатки мира, добавляя смелости мыслям и желаниям, делая всё вокруг больше похожим на вымысел, чем на реальность. Тот самый придуманный рассудком мир, в котором больше хочется жить, чем сбежать. В котором не боишься однажды потеряться. — А сегодня ведь особенный день, — его пальцы медленно перебирали мои волосы то на макушке, то у виска. — Почему? — Видишь вон те две звезды? — Чонгук слегка наклонился, аккуратно ладонью чуть приподнял и отвёл моё лицо в сторону, подхватил покоящуюся на груди руку, сложил её в кулак, оставляя лишь один указательный палец и проводя им по воздуху, указывая на два маленьких, ярких огонька. — Да, — не сразу, но я понял, о чём он говорит. — Лишь в одну единственную ночь в году эти две звезды встречаются на небосклоне. По японской легенде когда-то очень-очень давно молодая божественная ткачиха Орихимэ, известная как звезда Вега в созвездии Лиры, вот эта, — он обвёл левый огонёк моим пальцем, — влюбилась в простого пастуха Кэнгю, он же Альтаир в созвездии Орла, — палец скользнул правее. — Отец Кэнгю, разгневанный тем, что сын оставил свою работу ради девушки, разделил их по разным сторонам реки, звёздной реки Млечного пути, и разрешил видеться всего один раз в году. И вот в этот самый день, седьмого числа седьмого месяца, возлюбленные воссоединяются, чтобы провести одну свою ночь вместе. Одну, но полную любви. Почему-то так сильно затрепетало в груди. Его прикосновения такие лёгкие, ненавязчивые, нежные, и эта ночь… Совершенно особенная и для меня, возможно, как в этой самой легенде, единственная. И не на простой скоротечный год. — В этот день в Японии потрясающий праздник. Все дома украшаются длинными лентами с пожеланиями, а на улицах растягиваются красные фонарики. Девушки ходят в традиционных кимоно, а над городами тысячью разноцветных огней взрываются фейерверки. Мне хотелось бы очутиться сейчас там и показать тебе. Потому что это непередаваемо красиво, — Чонгук откинулся на руки за спиной, тихо болтая босыми ногами над водой, рассказывая об этом с благоговением, что невозможно было не проникнуться. — А ещё! Ещё, как и я, они верят, что в эту ночь высшие силы благосклонны к чаяниям людей и если загадать желание — оно обязательно сбудется. У них есть традиция, если хочешь мы можем… — Хочу, — выпалил на духу, резко отталкиваясь и садясь прямо, поворачивая к нему лицо. — Тогда вот, — он достал свой маленький блокнот из кармана и вырвал из него два листка, — они пишут своё желание и прикрепляют к дверям дома, но мы этого сделать не можем. Поэтому просто напиши то, чего жаждешь больше всего, — он протянул мне крохотный карандаш. «Тебя» — чуть глупо не сорвалось с моих губ. Господи, как это глупо. Несколько минут я рассматривал Вегу и Альтаир, думая о том, чего же на самом деле я мог хотеть, о чём мечтать. Ведь, честно признаться, до этого дня я даже никогда не задумывался над словом «мечта», была ли она у меня когда-то вообще? О чём может мечтать человек, который застрял в мире, состоящем из четырёх стен? Всю жизнь думающий, что за их пределами не может ничего существовать? О деньгах, славе, дружбе, любви? Отнюдь. О сладком сне после долгой смены. Хах. Стоило мне перевести взгляд, увидеть, как он неловко поправляет волосы, отводя глаза, чтобы не подглядывать за тем, что я хотел написать, мысли сложились и слова сами пришли.

«Не заставляй меня привязываться. Или же, если будет поздно, позволь ему остаться со мной, хоть ещё немного. Чтобы больше не было так страшно и чтобы потом не было так больно».

Закончив, я вернул ему карандаш, а он, не задумываясь, что-то быстро написал и снова взглянул на меня. — Сложи листок корабликом, умеешь? — Ну, на самом деле, не умею, — мне не было стыдно, я правда никогда этого не делал. Видел, как делала сестра, но сам никогда не хотел, считал это очередной глупостью. — Всю жизнь живёшь у океана, никогда не свешивал ноги с пирса, боишься шторма, а ещё никогда не запускал по волнам бумажные кораблики? Не может такого быть, ты точно где-то привираешь, — он скорчил театрально подозрительное лицо, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Я правда никогда этого не делал, как-то случая, знаешь, не подвернулось, — подыгрывая ему, закатил глаза. — Давай, я научу. — Не, не хочу, сложи лучше за меня, — я протянул ему листок и тут же осёкся: — только… только обещай не читать. — Хорошо, тогда сложи его сам пополам, а я обещаю, — он клятвенно поднял ладонь вверх и подмигнул. Чонгук трепетно сложил два совсем маленьких кораблика, идеально ровно, а через минуту от него я узнал, что пару лет назад от скуки он учился складывать оригами и даже как-то загорелся идеей сложить тысячу журавликов, которые исполнят его желание. О чём же ты так страстно мечтаешь? — И как, сложил тысячу и получил своё заветное? — Тысячу сложил, а заветное… Возможно. Но часть желания однозначно сбылась, — Чонгук улыбнулся и передал мне сложенную бумагу, — держи, и опускай на воду его сам. Два крохотных клочка бумаги, в которых заключены два сердца и огромные тайные желания, неспешно тянулись к горизонту, подхватываемые еле заметным течением, сталкиваясь друг с другом и расплываясь по разным сторонам. Почему я тогда видел странный глупый символизм вообще во всём? Я же обещал себе не думать в этот день, хотя бы пока он не закончился, ни о чём. Я снова вернулся взглядом туда, куда меня тянуло больше всего — к нему. Мы смотрели друг другу в глаза, я видел, как в них отражается вода, вышедшая к нам на несколько минут Луна и все эти звёзды, как отражаюсь я сам. Протянув ладонь, коснулся его щеки, острых скул, а он лишь прикрыл глаза и прижался сильнее. Веселье и игривость схлынули, настроение так стремительно сменилось, ком подступил к горлу, а в груди предательски зажгло. — Осталось три дня, — внезапно озвучил я мысль, которая словно пуля прошла насквозь. Влетела в голову и слетела с языка. — Я знаю, — он спешно отвёл глаза, всматриваясь куда-то далеко за горизонт, словно это терзало его не меньше, чем меня. Несколько минут мы провели в полной тишине, думая каждый о своём, но я чувствовал, что об одном и том же. — Холодает, — Чонгук подтянул руки к лицу, согревая их дыханием, растирая ладони и пряча в карманы. — Конечно, а ты ещё и в одной рубашке примчал, — на мне-то был свитер, я прекрасно знал погоду в нашем регионе, опрометчиво было считать, что к вечеру будет так же тепло, особенно рядом с водой. — Я спешил и как-то не задумывался об этом, — он пожал плечами, поджимая губы. Все ещё стесняется меня. Боже. Какой он трогательный. Я вспомнил, что прибежал он ко мне не с пустыми руками, и нащупал рядом куртку, развернув её, накинул ему на плечи, пытаясь укрыть его, согреть. Хоть она и была немного мала для его широких плеч, но это всё, что я мог сделать. Или не всё… Я придвинулся ближе, а затем перекинул ногу через его бёдра, оказываясь сверху, усаживаясь на колени. А, пусть всё катится к чертям, пусть весь ёбанный мир полыхает, предаётся забвению и погружается в небытие. Мне не нужен завтрашний день. Мне больше, наверное, ничего не нужно. Нихрена у меня и нихрена я не потеряю. Я хочу раствориться, броситься, как русалочка в одноимённой сказке, в эту пучину, оставаясь навсегда морской пеной. Следующей за его кораблём. — Тэхён, что ты?.. — Чонгук опешил, нервно сглатывая и округляя глаза. И раз это мой единственный день, если мне суждено когда-то жалеть, грызть себя, чахнуть над разбитым сердцем, пусть хотя бы будет за что, будет что представлять, погружаясь в сон. Я не хочу, ко всему прочему, вариться ещё и в сожалении, что получил так мало. — Дай свои ладони, — он послушно протянул мне руки. Они были совершенно холодные. Я слегка подул на них, повторяя его движения, пытаясь согреть, а затем коснулся губами центра одной и второй. Чонгук, кажется, в этот миг перестал соображать, лишь смотрел и часто моргал. Хотя вряд ли я сам был дружен со своим разумом в это мгновение. Я приподнял край свитера и запустил его ладони внутрь, прижимая к животу. Не ожидал, что от этого прикосновения всё во мне так дёрнется. Ладони были ледяные. Знаете, как кусочек льда, который настолько холодный, что обжигает пальцы, заставляя их полыхать и краснеть. Они заставили гореть всего меня. Все мышцы натянулись, пульсация пронзила тело. Лёгкий стон чуть не слетел с губ. Чонгук тут же судорожно вдохнул, дрожь в его руках отдалась во мне, пробегая под кожей и выстреливая в затылке. — Тэ, — он часто задышал, пытаясь хватать воздух губами, — Тэхён, — прикрыл глаза, его всего затрясло, и я почувствовал весь испепеляющий жар, исходящий от чужого тела. — Так скорее согреются. Сейчас станет теплее, обещаю, — я наклонился ближе, касаясь кончиком языка его нижней губы, отстраняясь на мгновение, ловя его обезумевшие глаза, — твои губы не дают мне покоя, с того самого момента, как коснулись моей щеки. Чонгук переместил ладони по моему обнажённому телу к талии, сильно сжимая её, притягивая ближе, наконец-то, позволяя себе быть смелее: — Не говори так. Не играй со мной, прошу. Ты не понимаешь, как можешь погубить меня…

Страница 61.

«Неимоверно разрывает внутри Просто потому что… смотри: Перед глазами шумит океан, В мыслях лишь одно твоё имя. В моей голове непробудный туман, И жажда неутолима. Я всю жизнь променяю не зря, Я отдам тебе своё имя, Моё сердце отныне не там, И мой разум теперь здесь поныне»