ГОСПОДАРЬ

Валанхан, замок Кунсо, 1732 год

      В полумраке каминной тишину нарушают лишь звуки горячих поцелуев. Губы сминают чужие, нетерпеливо и даже требовательно языки проникают как можно глубже. Пальцы ласкают шею, утопают в густых тёмных волосах и чуть оттягивают назад, намеренно отстраняя от себя. Голубые топазы глаз лукаво блестят и смотрят сверху вниз, жадно поглощая каждую эмоцию на любимом лице.       Желание.       Обожание.       Страсть.       Язык сексуально облизывает верхнюю губу. Тэхён знает, как этот жест действует на альфу. Он сидит на бёдрах Чонгука, нетерпеливо раскачиваясь вперёд-назад, и медленно расстёгивает его рубашку, обнажая упругую мускулистую грудь.       — Идём в спальню, милый, — придерживая его за поясницу, говорит Господарь.       — Успеется, — обжигая горячим дыханием, шепчет Тэ, а затем скользит языком по ушной раковине, нагло возбуждая.       — Смотрю, тебе нравится, когда к нам кто-то врывается в самый неподходящий момент, — улыбается Чонгук, подставляя шею под дразнящие поцелуи.       — Дверь заперта, трусишка, — смеётся Тэхён. — Никто не войдёт.       — И куда подевался мой скромный омега? — качая головой, возмущается Чон.       — Ты сам меня испортил. — Он сползает ниже, скользя языком по груди. — Развратил бедняжку! — томно вздыхает и прикусывает левый сосок.       — Что я наделал?! — сокрушается Господарь, едва сдерживая стон от действий мужа, а потом одним рывком переворачивает его на спину, подтягивая к себе за согнутые в коленях ноги. — Ты решил трахнуться во всех помещениях Кунсо? — нетерпеливо стягивая с него брюки, спрашивает Чонгук.       — Ну ты же этого не делаешь — приходится брать инициативу на себя, — снова облизывая губы, шепчет Тэ.       — Ещё скажи, что я отлыниваю от супружеских обязанностей, — хмыкает Чон.       — Язык не повернётся, — хихикает омега.       — А он готов принять меня сверху? — расстёгивая уже свои брюки, интересуется альфа.       — Язык тут играет неосновную роль, если уж на то пошло. — Он сверкает глазами в полумраке и плотоядно улыбается.       — Какие мы подкованные! — ахает Господарь.       — Учусь у лучших, — ухмыляется Тэ и покорно пододвигается, запрокидывая голову.       Чонгук обходит диван и наклоняется, чтобы жадно прикусить его за нижнюю губу. Обхватывает ладонями затылок, утопая пальцами в светлых волосах, и просит подняться ещё выше, находя удобное положение для обоих.       Голова Тэхёна поддерживается лишь руками Чонгука. Всё исключительно на полном доверии и интуитивных ощущениях, которые истинные считывают друг у друга моментально. Он проводит возбуждённым членом по губам омеги, оставляя влажный след от смазки.       — Открой рот, детка, — хрипло просит альфа и нетерпеливо толкается внутрь.       Сначала даёт поиграться языком, а потом медленно и осторожно двигается дальше, позволяя привыкнуть. Они уже практиковали такое, поэтому он действует более уверенно, чем в первый раз, зная, как правильно погружаться, чтобы не вызывать дискомфорта. Выходит ненадолго, давая Тэхёну отдышаться и вытереть лишнюю влагу с губ и подбородка, а затем снова проникает, но уже почти до самого основания, касаясь пальцами нежной шеи.       Любоваться обнажённым горлом и чувствовать под ладонью собственный член, находясь внутри него, просто умопомрачительно!       Чонгук толкается чаще и быстрее, глядя, как подрагивает член омеги, истекая влагой.       — Ласкай себя! — рычит он, упираясь ладонью в резную спинку дивана, и ускоряет темп, дурея от такого зрелища. Наблюдает, как тонкие пальцы послушно обхватывают ствол, скользя по всей длине. Чувствует головкой вибрации вырывающихся из горла стонов и понимает, что кончит слишком быстро, если не остановится. Резко выходит и снова наклоняется к губам. — Боги! Как же я тебя обожаю! Иди сюда! — Помогает подняться, усаживая на себя. — Вот так ты хотел? — слизывая остатки влаги с подбородка и шеи омеги, возбуждённо шепчет альфа.       — Да-а… — насаживаясь на его член, рвано выдыхает Тэхён. Цепляется за чужие плечи, а потом и вовсе кольцует шею руками, утыкаясь в неё носом, и протяжно стонет, чувствуя, как Чонгук вбивается снизу, сминая пальцами аппетитные ягодицы докрасна. — Быстрее! — упираясь собственным возбуждением ему в живот, умоляет Тэ и впивается в любимые губы, как делал всегда перед тем, как бурно кончить. Кусает, втягивает, кружит языком и скулит ему в рот, растворяясь в эйфории нарастающего блаженства.       Когда альфа изливается внутрь, ему ожидаемо не дают сдвинуться с места и настойчиво требуют узел. Тэхён будто врастает в него корнями, упираясь лбом в спинку дивана, нетерпеливо елозит, царапает кожу, оставляя красные следы на руках, и хнычет, чувствуя то самое нарастающее и распирающее ощущение, после которого окончательно сносит крышу.       — Ненасытный мой! — рычит Господарь, слушая частое дыхание мужа. — Всё как ты любишь, милый!       Целуя в ухо, он двигается короткими толчками, а потом замирает, утопая в нахлынувшем наслаждении новой волны подступающего оргазма.       Каждый секс с Тэхёном будто приключение в неизведанные земли, где ты первооткрыватель, завоеватель и чёртов авантюрист. С ним никогда не бывает скучно или однообразно. Всегда ярко и сумасбродно! Не сдерживая гортанного рыка, Чонгук изливается ещё дважды, зная, что омега кончит в разы больше. Доставлять ему такое удовольствие и сжимать в объятиях разгорячённое, податливое тело, которое реагирует на каждое прикосновение, словно оголённый нерв, невероятно приятно.       Тэ всё ещё на нём, хотя сцепка уже завершилась минут десять назад. Уложив голову на плечо, он тяжело дышит альфе в ухо, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Омега любит вот так прижаться, ощущая в этот момент особое единение, и долго-долго не двигаться, наслаждаясь потрясающей близостью. Послеоргазменная нега уже окутывает своими сетями, предлагая заснуть прямо здесь, но Господарь всё же проявляет силу воли и медленно опрокидывает Тэхёна на диван. Расслабленный и щедро наполненный им, он счастливо улыбается, позволяя себя одеть и унести в покои, чтобы там снова всё сбросить и ещё долго получать ласковые поцелуи, гуляя пальцами по идеальному телу.       Если заниматься любовью, то только так…       Когда отдаёшься без остатка.       Когда каждый взгляд, каждый жест считываются моментально и продолжаются партнёром, доставляя неземное удовольствие.       Если засыпать, то только в объятиях любимого, измотанным от ласк и безудержного секса.       Тэхён млеет от прикосновений альфы, ластится, переплетаясь с ним руками и ногами, и слушает ровное дыхание Чонгука.       — Хотел тебе сказать, что у меня скоро течка, — шепчет Тэ, выписывая круги на его груди.       — Как? Когда? — оживляется Чон.       — Точно не знаю, но Хонг сказал, что на днях. Мы же хотели поехать в охотничий домик, но там такие сугробы, что не пробраться, да и купальни нет, поэтому останемся в Кунсо, — вздыхает омега.       — И чего ты такой расстроенный? — Господарь даже приподнимается, всматриваясь в голубые глаза.       — Надеюсь, мы не распугаем народ своими криками, — смеётся Тэхён.       — По сценарию там я должен кричать, привязанный к кровати… — хохочет альфа.       — Всё-то ты помнишь! — хитро прищуривается Тэ.       — И очень жду. — Чонгук притягивает его к себе.       — Немного волнительно, — тихо говорит омега.       — Почему?       — Это моя первая полноценная течка. То недоразумение в лесу не в счёт. Вдруг я сойду с ума и затрахаю тебя до смерти? — хихикает Тэхён.       — Тогда всё же лучше не привязывать. — Господарь испуганно хватается за сердце.       — Да ну тебя! Я серьёзно! — Он толкает его в плечо. — А ещё… я же наверняка забеременею.       — Я буду самым счастливым, если это случится, — нежно шепчет альфа.       — Но тогда я уже не буду принадлежать только тебе.       — Почему? — хмурится Чонгук.       — Потому что дети — это большая ответственность. Они требуют много внимания и любви.       — У нас будет куча помощников, — успокаивает его Господарь.       — Не знаю, смогу ли доверить им малыша…       — О боги! Ты ещё не родил, а уже о таком говоришь, — смеётся Чон.       — Чимин очень забавный, — улыбается Тэ. — Стащил в соседнюю от их покоев комнату столько малышового барахла, что Юнги уже просто вешается.       — Пусть лучше этим занимается, а не как сегодня.       — А что было сегодня? — удивляется омега.       — Пострелять решил. Спящий айсир в нём вдруг пробудился, — усмехается Господарь. — Видел бы ты лицо Мина, когда ему сообщили!       — Представляю! — прыскает в кулак Тэ. — Небось снова отобрал арбалет со скандалом…       — Этого не знаю, но стрелой помчался из кабинета, а за ужином они не разговаривали. Явно Паку влетело.       — Ты серьёзно? Чтобы Чимину досталось от Юнги? — хмыкает Тэ. — Скорее будет наоборот.       — Да они стоят друг друга, — улыбается альфа. — Будем спать или ты не насытился?       — Знаешь же, что я без сил, но нарываешься на комплимент, — нежно целуя, шепчет Тэхён.       — Ну кто-то сказал, что я недостаточно уделяю внимания, — бормочет альфа.       — Когда это я такое говорил? — возмущается Тэ.       — Да вот совсем недавно… В необычных местах не пристаю, видите ли.       — Зато в обычных я не знаю, куда от тебя спрятаться!       — И где тебе понравилось больше всего? — спрашивает Чонгук.       — Заниматься с тобой любовью? — задумчиво интересуется Тэхён.       — Да…       — Или сумасшедше трахаться до сорванного горла и расцарапанной спины? — добавляет он.       — Понял, — хохочет Господарь. — Смотровая башня.       — Она самая… — кивает Тэ. — Неделю потом мне спину мазал от ссадин.       — Сам напросился, — усмехается альфа.       — А я и не отрицаю. Так что закрыли тему. У нас ещё столько мест, где мы не были, и я очень жду лето, чтобы всё же наведаться в охотничий домик.       — Не даёт он тебе покоя, — вздыхает Господарь.       — А ещё конь…       — О боги! — стонет Чонгук. — Кого я взял замуж?       — Самого горячего омегу во всём Киандэ. — Скользя языком вниз по груди, Тэхён обхватывает его привставший член.       — Мы собирались спать, — напоминает альфа.       — Я передумал, — играя губами с головкой, горячо шепчет Тэ.       — Супружеский долг? — смеётся Чонгук.       — Отрабатывай, милый. Спальня — это твоя территория, — тихо говорит омега, утягивая его за собой.

***

      Через распахнутое окно уже веет весной, а солнечные лучи совсем не похожи на те, что были в начале зимы. Ласковые и согревающие, они скользят по лицу омеги, отчего тот жмурится в удовольствии, откинувшись на спинку кресла. Ветер колышет полупрозрачный тюль, врываясь в покои ароматами свежести и бодрящей прохлады.       Юнги, войдя в спальню, тут же хмурится и следует к окну, закрывая его.       — Холодно ещё! Заболеешь же! — бубнит советник, глядя на встрепенувшегося Чимина.       — Начина-ается! — вздыхает тот. — Я всего лишь дышал свежим воздухом! Уже и это нельзя?       — Ты в одной рубашке, — кивает альфа. — А чего с арбалетом сидишь?       — Просто думаю…       — О чём? — Мин наклоняется сзади и целует его в макушку. — А это откуда взял? — Он удивлённо разглядывает сюрикэны.       — В ящике комода. Решил посмотреть, какие они, — тихо говорит Чимин.       — Самые обычные.       — Почему именно микай и сюрикэны? — неожиданно спрашивает омега.       — Не могу сказать. Просто понравились, да и удобно носить, не то что твоя громадина, — смеётся Юнги, глядя на арбалет.       — Эй! Попрошу выбирать выражения! Между прочим, он в два раза меньше и легче обычных! — возмущается парень.       — Простите-извините! — смеётся советник. — Не разглядел.       — Ты же больше не убиваешь никого? — с надеждой в голосе спрашивает Пак.       — Нет, последний раз их вытащили из твоей спины, чего никак не могу себе простить. — Юнги осторожно забирает сюрикэны из рук омеги. — Но и они же помогли нам быть вместе. — Альфа наклоняется, невесомо касаясь металлической звёздочкой подбородка Чимина.       — Щекотно, — улыбается он, а потом неожиданно вздрагивает.       — Что такое? — с тревогой спрашивает Мин, тут же убирая оружие.       Омега ставит арбалет на пол, задирая голову, и изумлённо смотрит на супруга.       — Кажется, я что-то почувствовал… — ошарашенно шепчет омега.       Юнги тут же обходит кресло и присаживается на корточки перед Чимином, обхватывая его колени.       — Малыша? — расплываясь в улыбке, выдыхает альфа.       — О боги, да! Вот снова! — Омега кладёт его ладонь на слегка выпирающий живот и прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться. — Погоди, через ткань не очень удобно. — Он вытаскивает рубашку и смотрит, как Юнги прижимает сразу обе руки, замирая в ожидании.       Секунда.       Три.       Пять…       Внезапно альфа чувствует едва заметный толчок под правой ладонью, а потом ещё раз. Касается губами нежной кожи и счастливо улыбается.       — Ну здравствуй, мой маленький! — с любовью произносит Юнги и невесомо гладит живот. — Мы тут с папой тебя очень ждём.       Чимин погружает пальцы в волосы альфы и почти не дышит, наблюдая за такой трогательной картиной. Суровый советник стоит на коленях и шепчет ласковые слова крохе, который ещё не родился, но уже перевернул их жизнь.       — Вот снова… Чувствуешь? — говорит омега.       — Да… Это удивительно! — с восхищением тянет альфа. — А каково ощущать это изнутри? — Он поднимает глаза на мужа.       — Очень необычно, — закусив губу, отвечает Пак.       — Пожалуйста, не сиди под сквозняком, — заботливо начинает Мин.       — Хорошо, не буду, — вздыхает омега. — Знаешь же, что мне всё время душно.       — Попрошу куннё чаще проветривать спальню. И больше никакой стрельбы! — строго увещевает альфа.       — Ну а это каким образом может навредить? — закатывает глаза Чимин.       — Не знаю, но всё, что связано с арбалетом, меня сразу напрягает, — бормочет Юнги.       — Тогда унеси его в оружейную: опасности вроде бы нет… Чхве затих, как только понял, что Хённи куда-то исчез. Не думаю, что мне что-то угрожает.       — Нет, пусть всё же во время выездов будет с тобой. Но не используй его для забавы, только для самообороны! — просит Мин.       — Да я скоро забуду, как стрелять, потому и решил попрактиковаться, — оправдывается омега.       — Если ты научился этому, то уже не забудешь, — говорит альфа. — К тому же твоя меткость и реакция просто поражают.       — Особенно во время беременности, — фыркает Чимин.       — Ага! Я и заметил это по мишени, от которой живого места не осталось, — усмехается Юнги.       — И на всё-то у тебя готовый ответ… — обречённо вздыхает омега.

***

Месяц спустя…

      Воскресный ужин стал доброй традицией в Кунсо: все шестеро старались собраться вместе, обсудить насущные дела и просто пообщаться, потому что в остальные дни не всегда пересекались. Тэхён был так увлечён строительством, что наведывался в Лагос почти ежедневно и следил за всем лично. Иногда к нему присоединялся и Чонгук, но, занятый другими делами, он не мог находиться возле него всё время, поэтому всё же позволял передвигаться со стражей самостоятельно.       От Чхве и его людей больше не было никаких попыток нападения, поэтому все решили, что, упустив след принца Востока, император потерял к ним интерес. Но бдительность никто не отменял.       — От Хосока сегодня пришло послание, — накладывая Тэхёну рыбный салат, сообщает Чонгук.       — И как там у них дела? — оживляется Феликс.       — Всё прекрасно. После свадьбы они уехали в путешествие по Мавай. Провели две недели на берегу реки в Тасо и только недавно вернулись, — рассказывает Господарь.       — Я так рад за Хённи! Уверен, он счастлив с Хосоком. Жду не дождусь поездки к ним в гости, — мечтательно говорит Ли.       — От истинности не сбежишь, — усмехается Тэ.       — Вот уж точно! — поддакивает Чонгук.       — Главное, чтобы Чхве не пронюхал, где Хёнджин, — добавляет Чимин.       — Они его имя не разглашали, поэтому не должен. Мало ли кого он привёз из плавания, — говорит Юнги.       — Тоже верно. Надеюсь, это защитит его, — вздыхает Феликс.       — Но вопрос возврата Фреута Хённи остаётся самым важным. Тем более Чхве ему угрожал. Думаю, летом мы объединимся, чтобы сразиться с ним, — сообщает Господарь.       — Ты не говорил, что это будет так скоро, — растерянно произносит Тэ.       — Нет смысла ждать. Сейчас мы сильнее, чем раньше. Войска Сумантры и Мавай пойдут с нами, так что мы даже по численности превосходим армию Чхве. Уверен, всё будет хорошо, — спокойно поясняет Намджун.       В зале повисает гробовая тишина. Слышно лишь шуршание широких брюк куннё, которые убирают со стола. Абсолютно все понимают, что хан-рас прав: ждать, когда император подтянет силы союзников с далёких земель, нападая первым, совершенно неразумно.       Вернувшись в покои, Тэхён молча переодевается в халат и присаживается на край кровати.       — Ты идёшь в купальню? — спрашивает Чонгук, снимая подвеску.       — Да… — вздыхает омега.       — Какой-то ты грустный. Что-то беспокоит? — Он садится рядом, притягивая Тэхёна за плечи.       — Хонг меня сегодня смотрел, — тихо говорит Тэ.       — И? — замирает Чонгук.       — И… ничего! — обречённо шепчет омега.       Господарь хмурится, глядя на печального мужа. Ему казалось, что Тэхёна не сильно расстроит, если беременности не случится.       — Ну и не страшно, — успокаивает его он. — Значит, в следующий раз будем стараться лучше! — Чонгук пытается шутить, чтобы хоть как-то его подбодрить.       — Куда уж лучше? Мы три дня из кровати не вылезали, — качает головой Тэ.       — Это твоя первая течка, малыш! Не из-за чего расстраиваться!       — Со мной что-то не то…       — Прекращай и не накручивай себя. Или Хонг ещё что-то сказал?       — Нет, он пояснил, что я совсем недавно перестроился из гаммы в омегу, поэтому всё в порядке. Плюс не всегда во время течки наступает беременность, но что, если её совсем не будет?       — Вот с чего ты так решил?       — Не знаю. Я боюсь, что не смогу дать тебе то, чего ты так сильно ждёшь.       — Уверен, что всё будет хорошо, просто ещё не время! — Чонгук поднимается и тянет Тэхёна за руку. — Ну же, улыбнись! Значит, у нас ещё есть в запасе несколько месяцев, чтобы насладиться друг другом. Сам же говорил, что с появлением малыша это будет сделать сложнее.       — Ты прав: как всегда, я расстраиваюсь там, где не нужно. Но… хочу тебе кое-что сказать, — неуверенно начинает Тэ. — Если я так и не смогу подарить тебе сына, то пойму, если ты решишь найти себе…       — Вот за это ты сейчас в купальне получишь двойное наказание! — возмущённо ругается Господарь, нагибается, перехватывая парня за талию, и выходит с брыкающимся омегой на плече.       — Чонгук! Отпусти! — смеётся Тэхён. — Ну серьёзно!       Господарь ставит его на пол, заглядывая в глаза, и ласково целует.       — Ещё раз такое предложишь — я очень обижусь, — предупреждает альфа.       — Прости, — вздыхает Тэ.       — Я брал тебя в мужья не ради продолжения рода, а потому что безумно люблю! — шепчет Чонгук. — Ты моё сердце, моя душа, мой Цири…       — И я тебя люблю, Ёса! — Тэхён закидывает руки ему на шею. — А что там насчёт наказаний в купальне? — хитро напоминает он.       — Малыш! Ты неисправим! — закатывая глаза, хохочет Господарь.

***

      Чимин ненавидит повозки, но во время беременности верховая езда крайне опасная затея, поэтому приходится терпеть редкие вылазки в столицу, сотрясаясь на каждой кочке. Придерживая арбалет рукой, он мечтает о вкусном ужине и тёплой купальне, думая, что сегодня устроит Юнги маленький сюрприз. От мыслей, как будет радоваться муж, его губы расплываются в широкой улыбке.       Неожиданная остановка удивляет, потому что до Кунсо они явно ещё не доехали. Омега отодвигает шторку, выглядывая в окно, и слышит крики стражников.       — О боги, что там такое? — шепчет Чимин, хватаясь за арбалет.       Раздаются лязг металла, глухие удары и громкая ругань. Закрыться изнутри нет возможности, поэтому приходится ждать и надеяться, что большое количество охраны справится с нападавшими. Айсир держит дверь на прицеле, чувствуя, как трясутся руки. Его страх и волнение передаются и малышу, который даёт о себе знать, толкаясь в правый бок.       — Не бойся, сынок, всё будет хорошо, — дрожащим голосом говорит омега, пытаясь успокоить самого себя.       Время замедляется.       Каждый звук режет слух, а крики снаружи вызывают всепоглощающий липкий ужас. Будучи айсиром, Чимин давно поборол чувство страха, совершенно не пугаясь опасностей, подстерегающих его. Но сейчас, когда он носит под сердцем малыша, всё воспринимается иначе. Омега уже не тот ловкий и отчаянный наёмник, который с лёгкостью лишал жизни всяких мерзавцев. Он, будто священный сосуд, трепетно охраняет сына и молит богов, чтобы стражники наконец открыли дверь и сказали, что всё хорошо.       Но когда её дёргают снаружи, первое, что успевает увидеть Пак, — это злые чёрные глаза и лицо, перепачканное чужой кровью.       — Вот ты где! — только и успевает сказать мужчина, потому что падает замертво от выпущенной в голову стрелы.       — Боги, помогите! — шепчет Чимин, перезаряжая арбалет дрожащими руками.       Следующая стрела тоже находит свою цель, а потом снаружи кто-то кричит:       — Вы идиоты? Он вооружён! Куда лезете?       Карамельные глаза застывают в ужасе, когда справа разбивается стекло и омега сам оказывается на прицеле.       — Вылезай, красавчик! В обе стороны стрелять не получится! — приказывает грубый голос.       Противника не видно, только его руку, но и этого достаточно, чтобы айсир успел вонзить в неё третью стрелу.       Пока он лихорадочно перезаряжает арбалет, через дверь уже врывается тот, что кричал изначально, и хватает омегу за волосы.       — Ах ты ж гнида! За двоих мертвецов и одного раненого лично с тобой поквитаюсь! — рычит он, выволакивая его наружу.       Чимин взвизгивает от боли и отчаянно брыкается, выпуская из рук арбалет. Без него он сразу чувствует себя беззащитным и слабым. Паника подступает к горлу, а из глаз брызгают слёзы.       От боли.       От ужаса.       От страха за малыша.       — Пожалуйста, отпустите! — кричит он, перехватывая руку, властно прижимающую его голову к земле. — Мой муж — советник Господаря!       — Думаешь, мы не в курсе, кто ты такой? — наклоняясь к самому уху, выплёвывает альфа. — Долго же мы за тобой охотились! Охраняют тебя, как короля! — Он приподнимает его голову, чтобы с силой впечатать лицом в грязь.       — Что вам нужно? Деньги? — Чимин подтягивает колени к животу, инстинктивно защищая малыша.       — Ошибаешься! — рявкает альфа. — Хотим оставить послание для тех, кто решил возомнить себя властителями Киандэ!       В этот момент айсир понимает, что договориться не получится. Эти люди, скорее всего, от Чхве, а значит, им не нужен выкуп. Вспомнив правила борьбы, омега резко дёргается и даже делает удачную подсечку ногой, отчего мужчина теряет равновесие.       Но проблема в том, что нападающий явно не один.       Другие альфы подлетают, заламывая руки, до боли и хруста выкручивая запястья, отчего Чимин отчаянно воет на весь лес, упираясь лбом в землю.       — Заткнись! — со злостью выкрикивает кто-то и бьёт ногой по рёбрам.       От пронзающей боли у омеги темнеет в глазах. Он хватает ртом воздух, жалобно всхлипывая, но не успевает опомниться, как следом прилетает новый удар.       И ещё… и ещё…       Айсир пытается сгруппироваться для одной-единственной цели — защитить хрупкую жизнь внутри себя, но ему не дают этого сделать. Кто-то нарочно держит ноги, пока другие безжалостно избивают беременного омегу. Намеренно наносят удары по животу, не давая сделать вдоха.       Боль.       Боль.       Боль…       Она такая сильная, что перекрывает всё остальное. Поглощает Чимина целиком, лишая возможности соображать. В какой-то момент он достигает такого отчаяния, что смерть ему кажется единственным спасением от бесконечных мучений. Но организм включает защитную реакцию, лишая его сознания, потому что всему есть предел.       Последняя мысль срывается жухлым листком обессиленного отчаяния:       «Прости меня, сынок… что не уберёг…»       Помощник мясника, доставляющий свежую вырезку в замок, замечает издалека знакомую повозку, в которой всегда ездил супруг советника, и со всех ног несётся в Лагос, чтобы рассказать стражникам у ворот о страшном происшествии. Когда Юнги сообщили, что на его мужа в лесу было совершено зверское нападение, он не спеша двигался со стороны побережья, направляясь домой.       Обычный день, не предвещающий беды.       Таким галопом альфа никогда не скакал, ничего не видя перед глазами от застилающего разум страха и выступивших слёз. На пересечении дорог встретился со стражей и Намджуном, которые уже выдвинулись из Кунсо.       Дальше всё как в тумане…       Когда мужчины добираются до места происшествия, становится очевидно, что они опоздали. Эти мерзавцы скрылись, оставив после себя гору трупов в виде стражников и перевёрнутую повозку.       — Проклятье! — кричит Юнги, спрыгивая с коня. — Чимин!       Альфа оглядывается по сторонам, выискивая глазами омегу, и ошарашенно застывает, увидев бездыханное тело. Не дыша, опускается на колени, медленно переворачивая мужа на спину.       Перепачканный дорожной грязью и кровью, он не подаёт признаков жизни. Мин трясущимися руками обхватывает любимое лицо, судорожно нащупывает слабый пульс, истошно вопя, чтобы готовили носилки, и отодвигает край плаща, проверяя малыша. Нежная шелковистая кожа живота вся сплошь в кровоподтёках.       — Ублюдки! — Закрывая ладонью рот, Юнги едва сдерживается, чтобы не разрыдаться. — Мерзкие твари! — Альфа стонет от безысходности и отчаяния. — Вы мне за всё ответите! — выкрикивает он, задирая голову к небу.       Намджун присаживается рядом, обнимая друга за плечи. Представшая картина вызывает леденящий кровь страх даже у него, видавшего много жестокости хан-раса. На Чимине нет живого места. Правда, били больше не по лицу, а целенаправленно в живот, явно зная, что этот омега в положении. Неизвестно, насколько он травмирован, поэтому на носилки перекладывают очень осторожно.       — Он убил двоих из арбалета, — тихо говорит Намджун, осматриваясь. — Думаю, сопротивлялся как мог.       — Ненавижу! Грёбаные уроды! — рычит Юнги, замечая, как светло-серые брюки омеги медленно напитываются кровью между ног. — Нет-нет-нет! — с ужасом вскрикивает альфа, прекрасно понимая, что это значит. — Скорее к Хонгу! Ну же, быстрее!       До дома лекаря пешим шагом, да ещё и с носилками, минут двадцать. Но это в любом случае было быстрее, чем ждать новую повозку. Всё это время Мин идёт рядом, сжимая пальцы мужа, и не сводит глаз с его бледного лица.       Вуа Хонг уже встречает у ворот, в смятении глядя на избитого омегу.       — Святые небеса! — причитает он, пропуская мужчин на территорию. — Несите в дом! Скорее!       Уже возле двери Чимин неожиданно начинает хрипеть, приходя в себя. Делает глубокий вдох, широко распахнув карамельные глаза, в которых всё ещё стоит ужас пережитого, и протяжно вскрикивает от нахлынувшей лавины боли.       — Маленький мой, потерпи! — в отчаянии просит альфа и отводит взгляд, потому что не в силах смотреть на такие мучения омеги.       — Туда, туда поворачивайте! Да аккуратно же! — ругается Хонг, останавливаясь у входа. — Дальше нельзя, — строго говорит он Юнги.       — Я буду здесь, — послушно и совсем тихо кивает альфа, опираясь о стену.       — Как только выясню, какие травмы, дам знать, — коротко бросает лекарь, скрываясь за дверью.       Мин упирается лбом в стену и зажмуривается, отказываясь верить в происходящее. Его сокровище, его мальчик может умереть, и он ничего не в состоянии сделать.       Только молиться.       Когда он слышит пронзающие душу крики мужа, в отчаянии порывается войти, но его удерживает Намджун, преграждая путь.       — Пропусти! — рычит обезумевший от горя и страха Юнги, пытаясь сдвинуть хан-раса.       — Нет! Ты там ничем не поможешь, только помешаешь! — отрезает альфа.       Небольшое помещение заполняется людьми: первыми прибывают Чонгук и Тэхён, которые в это время были в Лагосе, а за ними приезжает и Феликс.       — Я не могу это слышать, — роняя слёзы, шепчет Тэ, пряча лицо на груди Господаря.       Чимин воет от боли и ужаса. Хонг уже сообщил ему, что из-за многочисленных травм открылось кровотечение и начались преждевременные роды, остановить которые нет возможности. У него сломаны рёбра, поэтому каждые вдох и выдох даются с огромным трудом. Омега смотрит в потолок, смаргивая слёзы, и считает секунды в надежде, что это вот-вот должно закончиться, но его буквально раздирает изнутри.       — Милый, дыши, иначе снова отключишься, и я буду вынужден опять приводить тебя в чувства! Придётся рожать… — приговаривает Хонг.       — Остановите это! Ещё слишком рано! — обессиленно шепчет Чимин. — Боги, как же больно! — Он впивается ногтями в матрац и с новой схваткой опять кричит на весь дом, повергая в ужас тех, кто находится за дверью.       Советник сидит на полу и от бессилия опускает голову на согнутые колени, содрогаясь от понимания, что его муж уже совершенно точно рожает. И почти шестимесячный малыш обречён на гибель. Вместе с ним умирает часть Юнги. Крошится адской мукой, рассыпаясь прахом, дробится на фрагменты, размазывая кровавым месивом остатки израненной души. С каждым пронзительным криком Чимина его сердце пропускает очередной удар. Альфа так хочет забрать эту боль, но разве ж ему позволят?       Он больше не молится.       Юнги теперь ненавидит богов.       Сгорает от ярости. Проклинает. Отрекается.       Прекрасно понимая, какова цена той самой жертвы, которую он когда-то пообещал отдать, главное, чтобы его любимый выжил.       «Что угодно… возьмите самое дорогое!» — в сердцах просил альфа.       Вот они и взяли.       В памяти всплывают слова старого бадави из Сухо: «Не обещай ничего богам, особенно авансом. Они заберут с лихвой и всегда будут правы!»       После таких душераздирающих криков слишком резко становится тихо. Слышится тиканье часов. Кто-то шмыгает носом и наливает воду в стакан. Всё это звучит потусторонне, словно Юнги и не здесь вовсе, а покинул собственное тело и наблюдает откуда-то сверху.       Ему хочется вскочить на ноги и убежать далеко-далеко за пределы этого жестокого и несправедливого мира. Нестись через лес так быстро, чтобы лёгкие горели огнём, полыхая изнутри, чтобы безжалостный ветер иссушил поток бесконечных слёз, а глаза больше никогда не видели того ужаса, который выпал на долю их семьи. Упасть в землю лицом вниз и грызть её от отчаяния, крича от боли, которая буквально разрывает его на части.       Альфы не должны плакать.       Альфы сильные…       Альфы страдают молча, захлёбываясь кровью изодранной души. Сгорают от безысходности и собственной слабости перед жестокостью судьбы. Они ничего не решают, когда в дело вступают боги. И как бы ты ни бился, что бы ни просил, дать тебе взамен нечего.       Тем более авансом.       Кто-то опускается рядом и крепко обнимает за плечи, уткнувшись носом ему в затылок. Разделяет с ним горе. Утешает. Поддерживает.       Чонгук редко даёт волю эмоциям, но смотреть на Юнги в таком состоянии — выше его сил. Они слишком много прошли вместе, чтобы понимать друг друга без слов. Да и не нужны они тут вовсе…       Мин не знает, сколько прошло времени с того момента, как давящая тишина зазвенела у него в ушах пульсирующей безнадёжностью. Но когда неожиданно открывается дверь, он тут же вскакивает на ноги, глядя, как первым выходит сын лекаря, прижимая к себе множество окровавленных простыней, а затем и сам Хонг.       Бледный и вымотанный.       Мин с надеждой смотрит на мужчину, чувствуя, как кружится голова от запаха крови, который резко ударяет в нос.       — Мне жаль, Ваша Светлость, — вздыхает лекарь. — Ребёнка спасти не удалось: роды начались слишком стремительно.       — Мой муж жив? — едва слышно спрашивает Юнги.       — Да, но сильно травмирован. И не только физически… — хрипло отвечает Хонг. — Можете пройти к нему и… попрощаться с малышом, — дрогнувшим голосом говорит мужчина.       Альфа входит в комнату на негнущихся ногах, застыв у самого порога. Его драгоценный омега полулежит на подушках, туго перетянутый повязкой по пояс, и прижимает к себе небольшой свёрток. Юнги медленно приближается к Чимину, с ужасом и нарастающей горечью глядя на измотанного мужа, который глаз не сводит с крохотного личика.       Он, словно кукла, вылепленная из тончайшего фарфора их совместной любви и нежности, лежит у него на сгибе локтя, укутанный в пелёнку.       Мин отчаянно моргает, пытаясь хоть как-то принять действительность, но даже он, множество раз видевший смерть, к такому не готов. Опускается на край кровати, переводя взгляд с застывшего лица омеги на малыша, а по щекам ручьи прокладывают путь потоком жгучих слёз отчаяния.       — Скажи, что он просто спит. — Голос Чимина, сорванный от постоянных криков, хрипит, а потрескавшиеся губы едва шевелятся. — Умоляю, скажи мне…       — Милый…       Альфа не знает, как быть. Впервые теряется, не понимая, что в таком случае говорить. Его душат подкатывающие рыдания от увиденного, но он даже не решается прикоснуться к мужу.       — Красивый… Какой же ты красивый! — шепчет омега, прижимая кроху к груди, и морщится от боли переломанных рёбер.       Он совсем не плачет, лишь смотрит как-то устало и опустошённо, чем дико пугает альфу. Юнги ошарашенно молчит, глядя на Чимина, который нежно целует малыша в лоб и накрывает крохотное личико уголком ткани.       — Подготовь всё необходимое, — бесцветным голосом просит омега.       Юнги нужно бы забрать свёрток, в котором совсем недавно теплилась жизнь, но он словно одеревенел. Не чувствует собственное тело и совершенно не может управлять им. Даже дышать тяжело. Слышит, как за спиной кто-то входит. Голос Хонга звучит монотонно, будто откуда-то издалека. Но альфа не реагирует — всё смотрит в глаза омеги и понимает, что они погасли навсегда.       Тело живо, а душа, навеки отданная их неродившемуся сыну, с ним же и ушла…

***

      Жизнь не может состоять только лишь из добра и света. За ними всегда следуют темнота и печаль, чередуясь друг с другом в бесконечной борьбе первенства. Жизнь удивительно прекрасна и мучительно разрушительна. Она даёт человеку право быть здесь столько, сколько отмерено судьбой. Ни больше ни меньше. И покидает тогда, когда это необходимо.       Жизнь и смерть.       Рука об руку проходят свой путь, наполняя каждый наш день маленькими радостями, счастливыми моментами, яркими вспышками любви и осознанием того, что ничего вечного в мире нет. И изменить это никому не под силу.       С тех пор как в Кунсо случилось страшное горе, замок накрыла великая скорбь. Больше не слышится смех омег и альф из каминной по вечерам, не играют музыканты, и, кажется, даже птицы с приходом весны поют иначе.       Какую-то особенно печальную песню о великой потере.       Когда случается горе, люди не знают, как себя вести. Нужно ли приходить каждый день с поддержкой, заглядывая в глаза, или лучше дать время и силы, чтобы позволить человеку пережить это наедине с самим собой?       Вот и в Кунсо никто не представлял, как теперь быть. На восстановление омеги понадобилось около восьми недель, чтобы он мог нормально ходить, не вздрагивая от боли. Но недостаточно излечить тело. Куда сложнее исцелить израненную душу, в которой теперь зияет пустота.       Малыша похоронили на территории Кунсо под ветвистым дубом, накрыв могилу массивной плитой из бледно-розового мрамора с гравировкой:

«Нерождённому, но бесконечно любимому сыну…»

      Всё, о чём бы ни просил Чимин, Юнги старался мгновенно выполнять, угадывая его желания, которых почти и не было. Омега так ни разу и не заплакал. Ни когда отдавал свёрток лекарю, ни когда вернулся в их покои спустя несколько дней после трагедии, ни даже во время похорон. Он остался жив, но оказался настолько сломлен, что всё делал механически.       Говорил. Ел. Спал.       На все вопросы отвечал односложно и еле слышно, смотрел потухшими глазами и покорно терпел все перевязки и другие процедуры Хонга, чтобы восстановиться.       И ни разу не улыбнулся.       Даже краешком губ. Даже с грустью или во сне.       Юнги уже начинает забывать, как когда-то искрились счастьем и тёплым огнём любимые карамельные глаза. Каким звонким и чистым был его смех. Альфа тоскует по тому Чимину, который был до трагедии, и просто не представляет, как его вернуть.       Предлагает сменить обстановку и уехать в другой город, пожить в горах или уплыть в чужие земли. Готов отправиться куда угодно, лишь бы ему стало легче! Но омега виновато мотает головой и опускает глаза каждый раз, когда Юнги заводит подобный разговор.       После нападения в лесу единогласно принимается решение готовиться к наступлению на Фреут. Но приходится делать это тайно, чтобы приспешники Чхве не успели донести. По ночам проверяют корабли и снаряжение, кузнецы точат мечи, куют щиты и наконечники для копий и стрел. Жажда мести императору — единственное, что даёт силы Мину открывать глаза каждый день.       Все переживают горечь утраты по-своему. Чимин носит боль потери глубоко внутри, лелеет её и боится одного: если следующим днём станет легче, значит, он предаст память нерождённого сына, недостаточно страдая за его отнятую жизнь. Это чувство заполняет его целиком, поглощает без остатка, не давая шанса начать с чистого листа.       В тот день омега решается войти в соседние покои, зная, что по его просьбе здесь ничего не трогали. Он обустраивал эту комнату с такой любовью, представляя, как будет сладко сопеть в плетёной подвесной колыбели их малыш; как Чимин будет наряжать его в крохотные вещи, сшитые специально для наследника семьи Минов; как будет показывать забавные игрушки и петь ему песню, под которую засыпал сам.       Всё осталось на месте.       Кроме их сына.       Айсир обводит глазами комнату, запоминая каждую деталь и мысленно прощаясь, а потом выходит, кивая стражникам, чтобы вынесли всё на задний двор Кунсо. Когда возвращается Юнги, советнику с порога сообщают, что его муж не в себе: сидит у полыхающего костра и уже несколько часов сжигает вещи из детской. Судорожно вздыхая, альфа направляется к Чимину, даже не зная, что говорить и как утешить.       Омега сидит на коленях, глядя на догорающие угли, и не двигается. Мин опускается сзади на корточки, обнимая его со спины. Утыкается носом в каштановые волосы и закрывает глаза.       — Что мне сделать? Скажи, как вернуть тебя? Я больше не могу смотреть на твои страдания, — в отчаянии шепчет альфа. — Зачем ты терзаешь себя ещё больше этим костром? Почему не попросил меня? Всё бы вынесли.       — Чтобы всё было так, будто ничего и не произошло? — бесцветно спрашивает Чимин.       — Чтобы не было так душераздирающе больно, — говорит Юнги.       — Мне это было нужно, — ровно произносит айсир, пытаясь подняться с колен, но ноги затекли.       — Стало легче? — глухо спрашивает Мин, теряя всякую надежду.       — Легче никогда не будет…       — Что мне сделать, чтобы стало лучше? — повторяет свой вопрос альфа.       — Отнеси меня в покои, пожалуйста. Ноги не слушаются, — тихо просит Чимин.       Юнги подхватывает омегу, отмечая, как сильно тот похудел за это время. Лёгкий, как пушинка, он обнимает его за шею, касаясь носом тёплой кожи. В холле замка встречаются Тэхён с Феликсом, сочувствующе глядя им вслед. Советник ставит его на пол в спальне, тревожно всматриваясь в глаза.       — Ты весь в саже, — с грустью говорит альфа, изучая перепачканное лицо и руки омеги.       — Тогда пусть подготовят купальню, — шелестит Чимин, опускаясь в кресло у окна.       Так и сидит, пока сангон не заглядывает, сообщая, что всё готово. Юнги озадаченно смотрит на мужа, который медленно поднимается и молча выходит из покоев. Он даже ужинать не идёт, потому что после такого зрелища кусок в горло не лезет. Переодевается и ходит кругами по покоям, поглядывая на дверь. Когда омега возвращается, за окном уже стемнело. Мин с тревогой изучает каждое его движение: вот он сбрасывает халат, убирает непослушные пряди волос за уши, снимает покрывало с кровати и медленно поднимает на него глаза. Думает о чём-то пару минут, совершенно не двигаясь, и направляется к альфе, застыв напротив него.       Юнги выше его на полголовы. Он смотрит сверху вниз, не зная, как себя вести. Карамельные глаза устало моргают, а аромат клементина совсем слабый. Но альфа всё равно тянет носом и зажмуривается.       — Я так по тебе скучаю… — тихо говорит он. — По твоим губам, по улыбке, по всему тебе бесконечно тоскую.       — Прости меня, — шепчет Чимин, прижимаясь к груди мужа.       Крошечный шаг навстречу длиною в километры отчаяния.       Альфа обхватывает его лицо ладонями и целует лоб, глаза, скулы, губы. Лихорадочно шепчет: «Люблю… Люблю… Люблю…» — и наконец чувствует, как ему отвечают на ласку. Жмутся котёнком, изголодавшимся по нежности, касаются пальцами лица, шеи, волос, обжигая долгожданными прикосновениями.       Юнги углубляет поцелуй, встречаясь с чужим языком. И всё будто в первый раз, когда от таких простых действий под кожей сотни иголок волнообразно прокатываются непередаваемым ощущением восторга от предстоящей близости. Его руки трясутся, пока он судорожно расстёгивает пижамную рубашку омеги и опускается на колени, глядя на выпирающие рёбра и впалый живот. Припадает к нему губами и осыпает поцелуями, порывисто прижимаясь щекой к шелковистой коже.       Мину так много хочется сказать, но слова комом застревают в горле. Ему не объясняли, как утешать, как помогать справиться с таким горем, как научиться жить с мыслью, что уже никогда не будет как прежде. И Юнги кажется, что слова сейчас лишние. Что бы ни произнёс, это и вполовину не передаст, как ему бесконечно жаль, что он не смог предотвратить эту чудовищную трагедию.       Альфа и сам нуждался в утешении, но позволил себе разрыдаться на плече у Чонгука только один раз. Когда вернулся в замок и закрылся в кабинете после случившегося. Плакал до хрипоты. Да так горько, что выворачивался наизнанку отчаянным чувством разрывающего бессилия, отчего потом дико саднило горло и долго болело в груди. Но кто он, чтобы показывать свою слабость, когда так нужен израненному омеге?       Альфы не плачут.       Они запечатывают собственную безысходность, страх и любое проявление беспомощности, чтобы казаться сильными. Но не стоит забывать, что чувствовать они не перестают ни на секунду.       Чимин опускается на колени, крепко обнимая Юнги. Он всё-всё понимает, ценит эту заботу, этот преданный взгляд и постоянное желание хоть как-то помочь. Жаль, омега и сам не знает, как это сделать. Целует в сумасшедшем порыве то ли страсти, то ли безысходности, отчего оба теряют равновесие и заваливаются на ковёр, жадно касаясь пальцами везде, куда можно дотянуться.       — Люби меня, Юнги, — подставляя под горячие губы шею, просит Чимин.       Альфа боится задать вопрос: «А можно ли?» — после всех травм и преждевременных родов. Но прошло достаточно времени, чтобы омега сам принимал решение. И если просит, значит, готов. Мин очень боится причинить боль, поэтому выверяет каждый шаг. Сначала ласкает руками, затем губами, слушая сладкие стоны, которых ему так не хватало всё это время. Он слишком осторожен, когда входит в него, пытаясь уловить реакцию в подрагивающих ресницах и прерывистом дыхании. Но омега двигается навстречу, цепляясь за плечи мужа, и просит ускориться.       Им бы перейти на кровать, но оба будто с цепи сорвались. Лихорадочно кусают губы, зализывают фантомные раны и до боли вонзаются друг в друга ногтями.       — Вернись ко мне, любовь моя, прошу… — шепчет Юнги, чувствуя, как мечется под ним омега, изнемогая от наслаждения.       — Прости меня… — хрипит Чимин, скользя по вспотевшей спине альфы. — Прости…       — Это ты меня прости.       Мин замирает на секунду, изучая красивое лицо. Смотрит, как он медленно распахивает глаза — в них снова колеблется едва заметный огонёк.       — Не останавливайся до самого конца. Пожалуйста, — выдыхает омега.       И Юнги понимает, что он просит. Резко выходит, поднимает айсира на руки и укладывает на кровать, наблюдая, как тот переворачивается на живот в томительном ожидании. Накрывает его собой, медленно погружаясь, и неистово толкается, теряясь во времени. Слушает глухие стоны Чимина, отчего распаляется ещё больше. Кончает в него, прислонившись щекой к влажной и солоноватой спине, замирая от ошеломляющего оргазма, и остаётся в нём ещё около часа, давая всё, что он просил.       Так было и так будет всегда.       Забывает, как дышать, слушая безудержный плач омеги, который через наслаждение неожиданно смог выплеснуть всю накопившуюся боль. Чимин весь дрожит, бурно кончая и срываясь на крик, заглушаемый подушкой, и всё повторяет своё бесконечное: «Прости…»       Прижатые друг к другу обнажёнными телами, они засыпают совершенно обессиленные, сплетаясь руками, ногами, чувствами и мыслями. И впервые Юнги не вскакивает от вновь приснившегося кошмара, уверенный, что всё будет хорошо.       Его мальчик вернулся.

***

      Омега пробуждается, когда в комнате ещё темно. Долго смотрит на спящего мужа, слушая его тихое дыхание. Хочет поцеловать, но не решается и еле слышно шепчет: «Я тебя люблю…»       Он был уверен, когда выбирался из постели, что Юнги сейчас встрепенётся, спрашивая: «Что случилось?» — но альфа не реагирует. Чимин спешно надевает первую попавшуюся под руку одежду, осторожно покидая покои. Кивает первому стражнику, который не задаёт лишних вопросов, потому что получил немалую сумму, чтобы молчать. Такой же второй беззвучно открывает ворота, пропуская всадника в капюшоне. Иначе он никогда бы не выбрался с территории Кунсо.       Чимин пускает коня в галоп, направляясь к побережью. Торопится, пока страх и сомнения не одержали верх, и останавливается в безлюдном месте, спешившись. Плащ с тихим шорохом падает на землю, а ступни касаются ледяной воды. Омега смотрит на огненный шар, плавно выплывающий из-за тонкой линии, соединяющей небо и морскую гладь. Он уже по пояс, но не чувствует холода, медленно шагая по острым камням, впивающимся в кожу. Руки расходятся в стороны и вновь возвращаются, чтобы повторить движение.       Вместе с холодом, сковывающим тело, уйдёт и всепоглощающая боль, пожирающая омегу изнутри.       — Скоро мы увидимся, сынок… Я буду плыть долго-долго, пока силы меня не оставят, чтобы быть рядом и уже никогда тебя не покидать.