Власть над прошлым

Так не должно было быть. Отто распланировал каждый момент того, как он будет учить внука истинной правде, его праву рождения и всему тому, что нужно знать будущему королю. Он даже сделал все возможное, чтобы заполучить не только Эйегона, но и его зверя, который лично ему мог не нравится, и все же был знаком власти и законности мальчика Алисенты. Ему пришлось расстаться с большим количеством золота, чтобы подкупить членов команды галеры, на которой перевозили Эйегона на Дрифтмарк, и нанять другой корабль с командой наемников. А в их пошатнувшемся положении это было смерти подобно!.. Казалось, что Отто учел все. Кроме того, что члены команды королевской галеры, подкупленные за большое количество золота, чем они того стоили, были настолько бестолковы, что добавят слишком много сонного отвара. Того самого, что был добавлен в мясо и предназначен для усыпления дракона, который был настолько изнежен, что не ловил сам добычу даже в море, а получал его от членов команды галеры, пока они были в пути, хотя до Дрифтмарка не так далеко плыть. У них больше не было дракона. Когда на следующую ночь после Эйегона прибыл второй корабль с наемниками и усыпленным и связанным цепями золотым драконом в трюме, зверь был вял и едва шевелился. Хотя та порция отвара уже должна была покинуть его кровь, и он должен был начать приходить в себя. А поутру вовсе испустил дух еще до того, как его успели переправить за пределы Староместа, в укрытие, которое Отто для него организовал. Все должно было быть не так! Как бы Отто не любил и опасался этих зверей, Эйегону нужен дракон. Живой, сильный и огнедышащий дракон. Он был доказательством его королевского наследия и мощным оружием в грядущей войне. Без него он просто мальчик, за которым никто не пойдет, будь Эйегон хоть сто раз законнорожденным. Не против принцессы с драконом, мужем, так же всадником, сыном, оседлавшего самую дикую тварь из всех, и короля-всадника. Не говоря уже о принце-изгое и его жене из Веларионов, оседлавшей самого большого из драконов, и ее упрямой матери, также всаднице. Как он не сопротивлялся, сомнения в том, что его затея была нецелесообразной, вновь закрались в его разум. Как это ни печально осознавать, Отто впрямь недооценил принцессу Рейниру, казавшуюся отнюдь не такой недалекой, самовлюбленной девицей, какой он ее считал. Она укрепляла свои связи, не полагаясь на одни давние клятвы, данные ей, когда принцесса была еще совсем девицей, и снизошла до народа, раздавая им милостыню и строя материнские дома, приюты и открывая фонтаны с чистой водой в столице. Принцесса даже занялась вопросом Стены и Ночного Дозора, которые Отто считал всего лишь пустой тратой ресурсов и проблемой дикарей, на чьих землях они были. Она работала на свою репутацию, как бы он ни пытался ее очернить, и впрямь была намерена сесть на Железный трон, а после посадить на него свое отродье. А у него на руках был только плаксивый мальчик и гниющая туша дракона. Но Отто уже слишком далеко зашел, чтобы сдаваться: либо победа, либо смерть в попытках получить то, что он по праву считал своим. И он даже придумал план, как обратить в свою пользу даже мертвого дракона и завоевать немного доверия Эйегона. Эйегона, который, к его тайному облегчению и даже радости, по какой-то причине частично потерял память. Верный ему мейстер, осмотрев мальчика, заикнулся, что это могло быть от стресса от пережитого, за что Отто его едва не ударил. Какой стресс? Он спасал этого мальчика от топора, который обрушится тому на шею, едва его сводная сестра сядет на Железный трон. Да внук должен был быть ему благодарен за все те усилия, что он приложил для его транспортировки в Старомест!.. К счастью, память была потеряна впрямь обрывками. Мальчик не забыл свои уроки, помнил, что он — принц, и дракона своего, к сожалению, тоже помнил. А вот сестер, племянника, отца и Красный замок очень смутно. Как будто его память стала кашей из разных обрывков, смешивающихся порой не в правильном порядке. Отто немедленно решил обратить им это во благо. Придумать правдоподобную историю о вероломной сводной сестре, держащую его в замке против воли, подальше от любящей матери и деда, слабовольного отца и родную сестру-пленницу не составило труда. Как и о том, что Отто все эти годы пытался его вырвать из лап его соперницы, и наконец ему это удалось, но жертвой всего этого пал дракон Эйегона, которого он и продемонстрировал податливому ребенку, из которого можно было лепить все, что угодно. Массивная стрела в шее зверя, поспешно сделанная из обычного копья и вонзенная в тело, была дополнительным бонусом. В конце концов, Эйегон сейчас был таким внушаемым, что такая мелочь, как уничтоженные давным-давно скорпионы, едва ли была важной. Если слова Отто не сработали, то вид убитого дракона зажег в бледно-сиреневых глазах мальчика огонь злости. Это была только еще искра, но он сделает все, чтобы разжечь из нее пылающее пламя. Ожидаемый визит всадника на драконе не заставил себя ждать, и, к его огромной неприязни, это был сир Лейнор, и, несмотря на всю подозрительность мужчины, Отто успешно, доказывая самому себе, что все еще не растерял навыков, сумел усыпить его бдительность, убедительно изобразив шок, злость и возмущение, когда ему сообщили о потере его внука, и более чем искренне уверить наследника Морского змея, что он не имеет к этому отношения. Отто был рад, что сир Лейнор не додумался выразить желание увидеть Алисенту, иначе спектаклю бы пришел конец. Алисента была уверена, что они за это поплатятся. На людях она делала именно то, что он ей велел: раздавала милостыню, молилась на ступенях Звездной септы, куда ее все еще не пускали, и пыталась найти общий язык с сыном, чья инстинктивная неприязнь к матери, к сожалению, все еще была очень даже жива в мальчике. Но стоило Алисенте остаться в одиночестве или наедине с Отто, так ее начинала разбивать истерика. Она либо ходила туда-сюда, бормоча себе под нос, либо плакала, заикаясь, лепеча, что им конец, если все вскроется. Что ее маленьких деток зажарят и съедят драконы, точно так же, как ее младшего сыночка. Отто еще после первого раза потерял терпение объяснять этой дурехе, что по ее собственной глупости ее дети уже почти выросли, а у нее только один сын. Пока Алисента на публике выполняет его приказы, остальное неважно. Включая то, что Эйегон с трудом переносил ее компанию. В конце концов, на дочь Отто больше не ставил. Только на внука, чьим обучением занялся вплотную, едва смог выпроводить короля Визериса, которого посадит на Железный трон во что бы то ни стало, вернет себе брошь десницы, заработанную с таким трудом и вопреки любым препятствием, какие у него были на пути, как у безземельного не титулованного второго сына, и именно его кровь продолжит династию Таргариенов, и ничья другая.

***

Холод, холод, холод. Казалось бы, за все эти дни, слившиеся в один, Деймон уже должен был привыкнуть к этому пронизывающему насквозь, до самых костей, чувству, но нет. Ему было холодно, как бы близко он ни сидел к огню, во сколько зловонных шкур ни кутался и сколько бы через силу ни пил ту ужасную выпивку, которую ему давал этот отвратительно бодрый и подвижный рыжий одичалый. Все-таки он дракон, и это место для него губительно. После первой битвы с мертвецами Деймон, вопреки всем инстинктам, впрямь пошел туда, куда указал тот мальчишка в видении, вместо того чтобы прислушаться к разуму и вернуться к Стене. Точнее, его буквально потащили. Этот упертый дикарь водрузил его отключившееся после битвы тело на самодельные сани и тащил его прочь от цивилизации и все ближе к усиливающемуся холоду. Стыдно сказать, но раны, как старые, полученные при падении с лошади, так и новые, дали о себе знать, и Деймон почти неделю был скорее в бреду, чем в сознании. Поэтому в каком-то смысле у него не было особого выбора в том, куда его побитое тело тащили. И тащили упорно. Деймон не знал, откуда в этом рыжем столько упертости и сил, чтобы тащить за собой по снегу, с ветром и снегопадом, не только свой молот, себя самого, но еще и его тело, уложенное на сани, да при этом сохранять все то же бодрое состояние, в каком этот Торугг был с момента их знакомства. И мог этому только позавидовать. Но Деймон не собирался этого делать, уподобляться всяким плебеям, и вместо этого он, даже после того, как стало достаточно хорошо, чтобы он уверенно мог идти сам, упорно делал вид, что при смерти. Просто чтобы узнать, насколько этого здоровяка впрямь хватит. Его хватило на неделю. — Ты хоть знаешь, как выглядит это оружие, что мы ищем? — сквозь стиснутые зубы выдавил Деймон во время одной из стоянок на окраине голого леса. Нет, не голого. Мертвого. Они были хоть и на окраине, Торугг предпочел держаться берега реки, которую назвал Молочной, но даже так Деймон чуял, что с лесом что-то не так. Из него не доносилось ни звука, и было так же тихо, как тогда, когда пещеру, где он впервые очнулся, окружили мертвецы. Все листья с деревьев давно опали с исполинских размеров деревьев, каких Деймону не попадалось даже в Королевском лесу, а их корявые ветви тянулись в вечно пасмурное небо, как руки мучеников из белого покрывала снега, которым была толстым слоем укрыта земля. Деймон никогда не видел столько снега. Даже ближе к Стене и за ее пределами, когда он летел на Караксесе в вотчину Старков, теперь казалось, что были не насыпи и сугробы, а так, всего лишь легкий слой этого белого ледяного, как и все здесь, порошка. А здесь, если зайти чуть глубже в этот жуткий мертвый лес, то можно и по плечи провалиться, или даже с головой, в миг вмерзнув в этот ледяной кокон. Деймон не понимал, как здесь выжили одичалые. Без городов, замков с крепкой крышей и стенами и кострищ, подпитываемых сухими дровами, а не теми сучками, промерзшими насквозь, какими с трудом растапливал жалкий костерок Торугг во время их остановок. И еды. Тут было очень мало еды. И чем глубже они шли, тем ее становилось меньше. Последнего кролика Деймон видел дня два назад. И Торугг возвращался с охоты ни с чем примерно столько же. Они питались только очень сухим мясом, жестким жирным, крошащимся в руках и рту неприятными хлопьями пресным сыром, который был у дикаря, но Деймон видел, что его хватит еще дня на два, не больше. И это если очень урезать, как сейчас, когда они ели только утром и вечером, а голод стал таким же постоянным, как пронизывающий холод. — Как твоя зубочистка, только больше, неженка, — с ехидством ответил дикарь и сделал осторожный глоток своего, казалось, нескончаемого пойла. Деймон с трудом удержался от язвительной колкости, глубоко внутри желая продолжить разговор, поскольку эта неестественная всепоглощающая тишина, в которой, казалось бы, не были слышны даже их шаги в снегу, начинала сводить его с ума. Более того, его паранойя и неспособность сомкнуть глаза, чтобы хоть немного отдохнуть, портили его и так отвратительное настроение. Деймону уже чудились те мертвецы во время редкой дремы и даже наяву. Еще немного, и он точно свихнется. Нет, ему нужно на чем-то сосредоточиться и как можно скорее. — Так это меч? — спросил Деймон, пряча красный нос в вонючую шкуру, которую откуда-то достал дикарь, пока он был не в себе. Впрочем, он и сам сейчас выглядел, должно быть, как самый настоящий дикарь. На нем была не только шкура, но и целый комплект самодельной грубой одежды, наподобие той, что была на Торугге, но с капюшоном, включая странные намотки из шкур, заменяющие обувь, и грубые перчатки без пальцев, надевающиеся на руки. С учетом того, что он не мылся уже несколько недель, уже, честно говоря, не ясно, отчего именно воняло: от шкур или от него самого. Не говоря о том, что у него появилась слабая щетина, быстро покрывающаяся инеем, не тающим толком даже от его дыхания. Если быть честным хотя бы с собой, Деймон понимал, что без этой одежды давно бы уже замерз. Опять же, вслух он говорить этого не собирался, какие бы узы приятельства и общей цели его ни связали с рыжим болваном, который уже не единожды спас его жизнь. И, строго говоря, Деймон не остался в долгу, и во время битвы с мертвецами, да нападения на их лагерь пару дней назад теневой кошки, тоже спас неблагодарный зад этого рыжего дикаря, который вместо «спасибо» просто смеялся, как будто это был его обычный день. Хотя, наверное, так и было. — А ты что думал, неженка, дубинка? Конечно, это меч, — с грубым смешком произнес Торугг и бросил в костерок один из сучков, чтобы разжечь пламя сильнее, что не очень помогало. — Проклятия! Чем ближе к Клыкам, тем хуже горит огонь. Деймон нахмурился. — Клыкам? — спросил он, понимая, что это явно название было ему смутно знакомым, но из-за того, как мало спал, все время мерз и скудно ел, все хуже соображал. Торугг сплюнул, явно поняв, что усилить пламя не выйдет, сколько сучков ни брось, и, чуть повернувшись к реке, махнул рукой, видимо, указывая на смутно виднеющиеся в тумане, становившемся все более густым, горы. — Вон видишь, неженка, тот горный хребет? Это Клыки Мороза, — объяснил он, шире и паскуднее ухмыльнувшись, когда Деймон уже почти привычно оскалился, когда дикарь посмел назвать его этим проклятым прозвищем. И вдруг резко встал. — Все, потопали, — неожиданно заявил Торугг, схватившись за свой молот. — Засиделись уже и так. Если выдвинемся сейчас и свернем через лес, то дней через пять-шесть будем на месте, после чего уберемся отсюда. Деймон немного растерянно моргнул и инстинктивно тоже встал, хотя все его тело протестовало, а суставы противно скрипели, как старые несмазанные петли. — Сейчас? — недоверчиво произнес он. — Ты что, свихнулся? Ночь же! Хочешь встретиться с еще одной теневой кошкой или этими… мертвыми тварями? Дикарь взглянул на него из-под кустистых рыжих бровей, и все веселье на миг испарилось с его лица, что, как показал опыт, не сулило ничего хорошего. — Ты уверен, что нынче ночь? — многозначительно спросил Торугг и, затоптав костер, подошел ближе. — Потому что не знаю, как ты, но я почти уверен, что рассвет должен был быть еще часа три-четыре назад, неженка. Деймон ощутил, как в груди образовался камень размером с кулак и рухнул куда-то вниз живота, и против воли вскинул взгляд вверх. В темное небо, затянутое почти физически тяжелыми, как меховая шкура, и густыми тучами, откуда не переставая сыпал мелкий противный снег. Видимо, холод и голод впрямь сильно затуманили его разум, что только сейчас, задумавшись после слов Торугга, он понял, что темно было уже очень долго. Достаточно, чтобы ночь давно кончилась и начался новый день. Но ее не было. …и придет Долгая Ночь. Неужели вот она какая? Неужели, если не победить мертвецов и Короля Ночи, что их вел, Вестерос, а там и весь остальной мир, ждет вот это? Вечная тьма, холод и неестественная тишина? Первобытный страх, ранее ему неведомый, уже в который раз с того мига, как он зашел за Стену, прокрался в его душу. Возможно, тишина, холод и темнота были даже страшнее, чем мертвые. — …Король Ночи в этот раз быстрее набирает силы, — мрачно пробормотал Торугг. — Это хреновый знак для всех нас. В прошлый раз к тому моменту, как во тьму и холод погрузилась долина Теннов и это добралось до Клыков, я успел взять двух жен и стать отцом небольшой орде рыжих детей, успевших к тому мигу даже подрасти достаточно, чтобы самим ходить на охоту!.. Деймон опустил голову. — Почему ты говоришь так, как будто уже переживал что-то подобное? — прищурился он, уже не в первый раз подмечая, что Торугг бросал подобные фразы. Фразы, звучащие так, как будто для него Долгая Ночь уже была, и которые были пронизаны знакомством, когда он говорил о короле-вороне. Говорил о Даерисе. Мальчике, который точно не был нигде дальше Речных земель. Деймон все больше подозревал, как бы это ни было невероятно, что этот рыжий болван не просто знал что-то о будущем и говорил со своими богами, в которых Деймон до недавнего времени совсем не верил. Он был из будущего. Мрачного и ужасающего будущего, где все, мертвецы и Долгая Ночь, уже случились. И человечество проиграло. Даерис проиграл. Поэтому боги вернули их назад. Этого дикаря и мальчика его драконицы, который изначально мог быть даже не ее. Нет, он был не ее. Как там сказал Торугг? Король-ворона теперь сын королевы драконов, а не принцессы-волчицы. Сын дочери из рода Старков? Но, судя по пророчествам, если искреннее в них верить, кровь дракона в мальчике тоже должна была быть. Значит, отец был из Таргариенов. Но какой? Далекий потомок или один из сынов, что родился или родится в ближайшее время? Так много вопросов и так мало ответов. Ответов, которые Деймон не уверен, что хотел знать. Все же поверить в такие возможности, поверить в людей из будущего… Но, с другой стороны, на это указывали все знаки, не говоря уже о том, что мертвецы, Долгая Ночь, и видения его предков и Визериса, все это звучало не менее невероятно. И в это он уже не мог не верить, когда доказательства были как перед ним, так и ранее буквально едва не убили его, разорвав на куски возле той пещеры. Деймон набрал в легкие колючего холодного воздуха, чтобы задать вопрос Торуггу, но едва открыл рот, как вдруг услышал, как неестественную тишину нарушил пронзительный глухой вой. Он был не звериным и не нечеловеческим. А чем-то, что могло звучать как крики самой земли и природы. Земля под ногами начала вибрировать. Древние деревья-исполины заскрипели и начали раскачиваться из стороны в сторону, а вода в реке зашумела. Звук становился все более ужасающим, что в какой-то момент Деймон инстинктивно вскинул руки и зажал уши. Он зажмурился, ощущая, как из ушных раковин потекло что-то горячее, как и из его носа. Земля совсем ушла из-под ног, и Деймон упал на колени, кажется, сквозь гул до него донеслись ругательства Торугга и треск сухих стволов. Тошнота подкатила к горлу, а гул, казалось, звучал внутри его головы, которая вот-вот лопнет. Наконец звук достиг апогея. Деймон потерял сознание, не увидев, как рядом почти сразу повалился Торугг. И как вдали, там, где сквозь туман виднелись пики Клыков Мороза, поднял большой, настолько, насколько хватало глаз узреть горизонт, столб пыли, а на земле, в реке, в зоне видимости от их последней стоянки, начали появляться гигантские глубокие трещины, куда с шумом хлынула вода.