Born to fight

Я набираю дрожащими пальцами номер Евы, заботливо хранящийся в памяти циферка к циферке. Я никогда не запоминала телефоны – это ведь пустая трата времени – но евин почему-то знаю. Мне ещё никогда настолько сильно не хотелось и хотелось позвонить Еве одновременно. Она берет трубку почти сразу, всегда. Мы так редко звоним другу другу, что вероятность пустого разговора почти сводится к нулю, – это всегда что-то важное.  — Привет, — в голосе звучит улыбка, она обедает с Тото, и кто-то из них наверняка только что рассказывал забавную историю. — Ты чего молчишь? — уже с ноткой волнения.  — Я разбила твою машину, — сказать всё сразу, без предисловий, – лучший вариант. Оторвать, как говорится, пластырь.  — С тобой всё в порядке? — звучит так, как будто Ева только что вскочила из-за стола, напугав ещё и Вольфа.  — Да, в отличие от… — договорить я не успеваю, меня перебивают.  — Плевать на машину, где ты?  — Со мной правда всё в порядке, не сто… — Ответь, пожалуйста, на вопрос, — Ева держится, чтобы не повысить голос, но волнение даёт своё, поэтому она чётко делит короткое предложение натрое.  Я нехотя объясняю местоположение и смотрю на часы, чтобы потом примерно вычислить, с какой средней скоростью она летела из центра Лондона до сюда на своём Кёнигсеге.  — Дай трубку Тото, — на удивление, Ева выполняет просьбу без лишних вопросов и я обращаюсь уже к австрийцу. — Сядь, пожалуйста, за руль.  Двадцать четыре минуты. Именно столько понадобилось им, чтобы найти абсолютно непримечательный оранжевый Макларен посреди М25. С первого взгляда сложно понять, кто из них сильнее зол на меня, но я мгновенно начинаю чувствовать себя провинившимся ребенком, потому что эти двое сильно похожи на родителей.  Здесь дует жуткий ветер, поэтому услышать друг друга можно только на расстоянии вытянутой руки. Мы молчим слишком долго, но Ева подходит первой – по-прежнему неясно, хочет ли она меня обнять или ударить. Но она наконец выдыхает, своими глазами увидев, что со мной действительновсё в порядке. Далее следует объятие – такое крепкое, что моим ушибленным рёбрам по правде говоря очень больно, но я молчу, чтобы не заставлять её волноваться снова.  Тото как всегда рационален до невозможности. Пока Ева не торопится выпускать меня из объятий он уже разговаривает с кем-то по телефону, мельком осматривая пострадавшую машину. Положив трубку, он возвращается к нам, опасно нависая своей двухметровой внушительностью: — Эвакуатор будет здесь через час, они разберутся сами. Мы едем в больницу, — ничто из этого не звучит так, как будто хоть у одного человека на планете есть шанс оспорить сказанное.  — Я в порядке, — но я всё же пробую.  — Мне всё равно, садитесь в машину, — это он говорит уже по пути к Кённигсегу, на крошечном заднем сидении которого, оказывается, ехать крайне неудобно. Кто вообще делает задние сидения в спорткарах? — Вы двое когда-нибудь меня с ума сведете, — бросает Тото в тишину, напряженно сжимая кожаную обшивку руля. На спидометре комфортные 180, но по напряжению внутри – будто все формульные 320.  Мы ни о чём не говорим всю дорогу, но в середине пути Ева молча протягивает мне руку, от чего сразу становится теплее и спокойнее. Её большой палец бесконечно нежно гладит моё запястье с той самой необходимой монотонностью, которая медленно возвращает в равновесие пошатнувшийся мирок внутри моей головы.  — Всё хорошо, — обернувшись, говорит Ева почти одними губами, пока Тото отменяет встречи по телефону. Она ловит мой взгляд, рассчитывая прочитать в нём отражение своих слов, а потом безмолвно и настойчиво старается внушить их мне, чуть наклонив голову. Забавно, что мы можем общаться вот так – понимая друг друга без слов. Я приподнимаю уголки губ, будто подтверждая: «Всё хорошо», но прекрасно знаю, что мне никто не поверит. Ева одобрительно улыбается в ответ, потому что не рассчитывала на большее.  Мы торчим в больнице куда дольше, чем планировали, ну или, по крайней мере, чем планировала я. И все для того, чтобы подтвердить и без того очевидные ушибы. В какой-то момент мне даже хочется поругаться с Тото, который не успокаивается до последнего, пока не получает все нужные и не очень заключения врачей. Ева же, устроившись рядом, не отходит ни на шаг, всё это время сжимая мою руку так, будто только это удерживает её саму от того, чтобы не разорваться на части. Про этом на все мои попытки избавиться от навязчивой заботы Вольфа она отвечает смирительным взглядом, молча подчеркивая своё согласие с австрийцем.  — Знаешь, я не могу понять, кто из вас больший параноик – ты или он, — пробую пошутить, когда мы возвращаемся к машине, чтобы разрядить обстановку. Но тут же жалею об этом, столкнувшись с полным несерьёзной, но укоризны взглядом Евы.  Она же, продолжая смотреть на меня чуть прищурившись, как будто пытается определить, действительно ли я просто шучу, или это классическая попытка скрыть беспокойство. — Параноик? — тихо повторяет Ева, будто пробуя это слово на вкус. — Если я и стала параноиком, то виновата в этом только ты.  Потому что регулярно умудряешься попадать в такие ситуации.   Я пожимаю плечами, улыбаясь, — Издержки профессии.  Тото, занимая место у водительской двери, бросает взгляд через плечо, явно наблюдая за нашим обменом репликами. Он ничего не говорит, но его присутствие тяжело ощущается в воздухе – как молчаливый упрек или тихая поддержка, я ещё не решила.  — Просто скажи, что ты меня прощаешь, — предлагаю с виноватой улыбкой, но даже не надеюсь на немедленный ответ. Ева глубоко вздыхает, и её рука вновь находит мою, переплетая пальцы. — Мне не за что тебя прощать, — эти слова звучат так, будто она проговаривает их скорее для самой себя. — Но только потому, что ты жива, — Ева поджимает губы, пытаясь скрыть улыбку, которую предательски выдают глаза. — Иначе пришлось бы тебя воскресить и убить заново.  Она делает паузу, но потом снова серьёзно добавляет, смотря мне прямо в глаза:  — Не делай так больше.  — Не буду, — тихо отвечаю, но не добавляю чуть было не вырвавшееся «обещаю». Мы обе знаем, что такие обещания не имеют веса.  — Я серьёзно, — голос Евы звучит жёстче, чем обычно, хотя в нём слышатся нотки усталости и привычного беспокойства. Она делает шаг назад, всё ещё удерживая мой взгляд, словно хочет убедиться, что я услышала и поняла. И только потом отпускает мою руку.  Придётся постараться.