Не место для бабочек IV: Дрезен

Айла затаилась, перестала дышать и запретила себе двигаться. Она не слышала даже стука собственного сердца — должно быть, биение снова замедлилось. Тело налилось знакомой тяжестью; сейчас она была ничем не лучше статуи. Одно оставалось подвижным и живым — глаза, внимательно уставившиеся на дверь дома бывшего мужа. Айла поступила самым гениальным и непродуманным образом — вышитой дочерью лентой привязала наспех написанное письмо к ручке двери и постучала. И притаилась за густыми кустами у старого колодца. Уже в засаде она подумала, что эта выходка вовсе не гарантирует ей короткое свидание с дочерью — Айла хотела только посмотреть на нее еще раз, последний, и не собиралась сама показываться Люси на глаза. Но что мешало открыть дверь не Люси, а бывшему или его новой жене? Человечке, которая, бесспорно, куда больше ему подходит. Чья она там дочь, булочника? Гончара?.. Дверь приоткрылась, от напряжения Айла почти перестала моргать; со скрипом несмазанных петель на задний двор вышел он. Мужчина, ради которого Айла едва не оставила служение. Выглядел он откровенно плохо — постаревший раньше срока, исхудавший, бледный. Глаза на мокром месте, запали так глубоко, что краше в гроб кладут. Ирония ситуации почти заставила Айлу улыбнуться — это если Люси каждый день видит такого отца, то и серокожей матери бы не испугалась? Стоило все-таки показаться ей?.. — Люси? — бывший замотал головой, бросил взгляд сначала в одну сторону пустой улочки, потом в другую. Отблеск светильника, укрепленного над входом в дом, заплясал во влажных глазах почти лихорадочно. Он рванул вперед, прошмыгнув мимо колодца, бросился в одну сторону, в другую, схватился за лысеющую голову и… всхлипнул. Сгорбился, направился назад очень медленно, будто несколько рваных шагов отняли у него все силы, высосали остатки жизни. Только теперь, вернувшись, он коснулся ручки двери и заметил послание. Дрожащая сухая рука подхватила линялую ленточку с едва замытыми следами крови. Мужчина снова всхлипнул; сердце Айли глухо ударило в груди, она испуганно выдохнула впервые за время своего молчаливого дозора и чуть покачнулась вперед, все еще едва осознавая происходящее. Бывший муж поднял ленточку, отвязал ее от ручки двери и потянул к воспаленным глазам. По впалым щекам побежали слезы, рот скривился в беззвучном крике, но вслух он едва выдавил хриплым стоном: — Крошечка… — прижал ленту к груди и забормотал что-то похожее на сбивчивую молитву. В его руках споро оказалась и бумага, подписанная именем Айлы; он, подслеповато щурясь, пронесся взглядом по строчкам, жадно ища среди них какой-то смысл, запнулся на знакомой подписи и выдохнул, явно подавляя новый всхлип. — Айли… Девочки мои, как же так вышло… — он покачнулся, будто бы готовый завалиться на спину, и все же вошел в дом, плотно прикрыв за собой дверь. Сердце снова ударило, и еще раз… Айла почувствовала, как мурашки пробегают по лысому затылку и выступающим на спине позвонкам, как в груди растекается что-то обжигающе-горячее, тянется к пальцам, которые еще недавно сжимали кусочек угля, ощущали шершавую бумагу. Конспирация потеряла свое значение. Бывший — это бывший, и он имеет право знать, что стало с Айлой в крестовом походе. А может, и не имеет — теперь Ваэрис собиралась поговорить с ним в любом случае. По всему выходило, что он не справился с тем единственным, что от него требовалось, пока она — и тысячи вместе с ней — защищали от демонов их общий дом. Он не сберег Люси. Очевидно, ее нет дома… и уже давно. *** Иламин спал. Безмятежно, бесстрашно раскинув руки, позволив на собственной груди уснуть той, что желает его смерти. Его глаза закрыты, а он — открыт, весь целиком, без единой тряпицы между телом и воздухом. В комнате еще пахнет сексом — о, он был жарким. Как и всегда. Камелия почти уснула, измотанная, приятно уставшая, прижимаясь к теплому боку своего алхимика и по собственнически закинув на него ногу. Почти уснула, почти… На самой грани сознания она заставила себя проснуться — рука уже сжала рукоять ножа, уже занесла его над грудью распластанного на кровати Иламина и готова была опустить лезвие, вспоров кожу. Из-за пыльного гобелена, заменявшего в комнате занавески, уже пробивался яркий солнечный свет; должно быть, время идет к полудню. А он спит, и солнечный луч скользит по отливающей рыжим золотом коже, путается в медных волосах, подсвечивает искрами колючую щетину на щеке… И ничего, ничего не видит, не знает, не чувствует. Убрать нож было сложно физически — Камелия буквально вцепилась в собственную руку другой, более покорной, потянула клинок к своей груди. Медленно, но затекшая отчего-то конечность поддалась; дыхание сбилось, от напряжения лоб стал влажным, сердце оглушало дробным барабанным стуком. Как такое возможно? Почему Мирейя снова лезет туда, куда ее лезть не просят, разве они не… подружились? Нет, поправляет себя Камелия, с силой отшвыривая нож подальше, в угол комнаты. Не подружились, а заключили мировое соглашение. Мирейе насрать, хочет Камелия убивать или потеряла к этому интерес. Ей нужна кровь в любом случае — как настоящему кровожадному духу Саркориса, про которого Камелия с детства врала отцу. Мирейя — это Камелия, безусловно… но только ли она составляет всю суть самой Камелии? Накануне с первым караваном прибыла чистая одежда — простые штаны и рубашки, удобные недорогие сапоги. Камелия воротила нос и взяла выданное ей «обмундирование» просто чтобы не выглядеть паршивой овцой рядом с Ее Командорством и прочими неудачниками, которые вцепились в бесплатную одежду как во что-то, имеющее ценность. Но сейчас было не до ерунды, не до мелочей. Она влезла в рубашку, не заморачиваясь с нижним бельем, затянула лямки безразмерных штанов, наспех завязав их узлом на талии. Буквально впрыгнула в ботинки и уже на бегу подхватила с пола брошенный нож. Мирейя билась под кожей, Мирейя вопила в голове сотней голосов — умоляющих, испуганных, нежных и гневных. Она требовала крови — Иламина. Или хоть чьей-нибудь. И Камелия поняла, что не может больше с ней спорить. Днем жертву будет найти не просто, но придется как-то разобраться с этой проблемой. Солнечный свет больно ударил в глаза; Камелия выскочила из цитадели, будто за ней гналась свора адских псов, и тут же скользнула в тень, привычно приглушая собственные шаги. Зашептала заклинание невидимости — очень быстро, едва понимая, что именно делает. Ее подгоняла жажда Мирейи — и собственный страх эту жажду утолить. Наверное, было бы забавно убить Иламина вот так — после очередной бурной ночи, расслабленного, голого, уверенного в собственной безопасности. Наверное, это было бы… так приятно… видеть, как жизнь исчезает из его взгляда, как яркие огненные глаза постепенно стекленеют — быстрее, чем их обладатель понимает, что именно произошло. Она хотела рассмеяться ему в лицо, надрывно, до хрипа, до сдавленных всхлипов; вскрыть грудную клетку, почувствовать все сладкое тепло, которое он носит в своем теле. Запустить пальцы, ногти, зубы в теплое сердце; хотелось, чтобы оно еще билось, когда Камелия начнет его пожирать… Она закусила губу, больно, до крови, и слизнула соленую каплю кончиком языка. Кровь… собственная не была такой вкусной, она не радовала Мирейю, не утоляла ее вечной жажды. Взгляд шаманки блуждал меж застывшими на посту крестоносными стражами, патрульными, слоняющимися по городу, рабочими в простых домотканых рубахах, похожих на ее собственную как две капли воды. Мужчины, женщины — разных рас, с разными судьбами, рожденные разными женщинами от разных мужчин. И все они сейчас здесь, в Дрезене, в полном распоряжении лучшей подруги командора. Камелии, которой никто из этих нищих уродов не может сказать и слова против. Они должны быть благодарны за ее внимание… но будет неловко, если убийца попадется кому-то на глаза. Камелия покинула свое укрытие, с силой сжав спрятанный в рукаве нож; светить им в солнечный день не хотелось, тем более, что невидимость быстро сходила на «нет». Налетевший ветер напомнил о кутоне и близких пепельных вьюгах; Камелия поежилась, на мгновение приходя в себя. Заозиралась, наткнулась на вопросительный взгляд одного из крестоносцев и заставила себя улыбнуться. И медленно, очень медленно пошла в самую дальнюю часть верхнего города, туда, где сейчас активно восстанавливали жилые дома. У одного из дальних домов возился рослый парнишка, не больше двадцати лет на вид. Человек, возможно, с капелькой орочьей крови — крепкая фигура, здоровенные ручищи, сосредоточенное, грубо высеченное, но по-своему красивое лицо. Она подошла ближе, держась теней; над восстановлением одного из домов мальчишка трудился в гордом одиночестве. Таскал какие-то балки из одной кучи в другую, разбирал многолетний завал непонятного мусора, сухих листьев и грязного тряпья. Наверное, верил, что идет на войну, собирался надеть латы и выйти в поход, чтобы вернуться героем. Чтобы его приняли и наконец-то перестали оставлять в одиночестве из-за крохотных орочьих клычков, сминающих верхнюю губу. А в Дрезене оказалось ничуть не лучше, чем в любом другом месте Мендева… и здесь тоже он был грязью. Никому не будет дела, если он вдруг исчезнет, испарится, превратиться в уютную кучку земли в подвале того же дома, который разбирал… Из-под завала как раз показался старый люк. От нетерпения зачесалось запястье, к которому плотно прижалась рукоять кинжала. Отличный выбор, безопасный… Мирейе же понравится такая жертва? — Привет, — она приблизилась, покидая укрытие, и скромно опустила глаза. — А где остальные? — Привет, — отозвался полуорк, смерив ее недовольным взглядом, но отложил едва поднятую кривую балку в сторону. — Так я один тут… не хотят со мной остальные, — он бросил взгляд за спину, где через улицу от них споро занимались похожим бестолковым делом несколько разновозрастных мужиков. — Меня отправили проверить погреб, — Камелия стрельнула взглядом в сторону подвальной крышки, едва видной из-под кучи сора. — Зачем? — нахмурился юнец. — Главные сказали, там может быть что-то ценное для похода… я не очень в этом разбираюсь, — она пожала плечами и вздохнула. — Проверим вместе? Он не смог бы отказать — никто не может отказать Камелии, если ей сильно хочется. А ей хочется — до стучащей в висках крови, до сводящих с ума воплей в голове, до капелек холодного пота под свободной рубашкой. Хочется до дрожи, до безумия — крови, власти, чужой боли под собственными руками. Смерти — чьей угодно, только не Иламина. — Ну пойдем, — полуорк усмехнулся и потянул крышку люка. — Факел-то дали? Камелия покачала головой; возможно, чуть дергано и неестественно, но мальчишка уже был полностью в ее власти и ничего не заметил. Он сорвал едва теплящийся факел из подставки на обломке стены, подул на него, раздувая огонь; искры тлеющей материи рассыпались в воздухе, и Камелия невовремя вспомнила лицо оставшегося в комнате спящего Иламина. Что бы он сделал, если бы видел ее сейчас?.. Хорошо, что не видит. Широко улыбнувшись, Камелия вслед за своей будущей жертвой опустилась по хлипкой лесенке, приготовив парализующй заговор. Представления не будет, и этому юнцу не стать шедевром. Она просто убьет его, быстренько, раз — и все. Как целебная инъекция. Как глоток зелья. И Мирейя успокоится, как и всегда.