Не место для бабочек IV: Дрезен

— Где ты был? Иламин прошел в комнату, проигнорировав вопрос. Он вообще едва заметил Камелию — будто ее присутствие здесь было не удивительнее и не важнее, чем присутствие тумбы или койки. Предмет мебели, обыденность; стало почти обидно. Камелии отчего-то нравилось верить, что Иламин искал ее все это время. А он, получается, просто нашел себе занятие поинтереснее, пока она боролась с безумным желанием его порешить. Заботилась о нем! Спасала его жизнь от Мирейи, искала для нее другую жертву! Неблагодарный. Он прошел к тумбе, вытащил из нее пухлый рюкзак, принялся рыться внутри. Нашел тонкий шнурок, перевязал принесенный с собой голубоватый куцый букетик, сомнительным украшением вывесил его неподалеку от кровати. От цветов пахло какой-то очень знакомой пряностью — кажется, что-то такое добавляют в мясные пироги. На Камелию алхимик по-прежнему не обращал никакого внимания. Она посидела на кровати еще немного, следя за его манипуляциями (теперь он разглядывал рассветные отблески сквозь пузатую колбу с прозрачной жидкостью), но потом вскочила: — Даже не соизволишь ответить?! Я ждала тебя всю ночь! — Я об этом не просил, — он даже не взглянул в ее сторону. — Можешь погулять еще, если хочешь. — Я была занята! — И чем же? — он отложил склянку и наконец-то посмотрел ей в глаза. Лицо алхимика оставалось спокойным, будто скучающим, и только рыжие радужки клубились злым пламенем. В ожидании ответа он замер, внимательно вглядываясь в ее лицо, и Камелия почему-то поняла, что не сможет солгать. Откровенную ложь Лим сразу распознает, потому что даже сейчас, только подумав об этом, Камелия внутренне сжалась от страха. Они слишком сблизились за это время — шаманка все же открылась ему, позволила подобраться так близко, как никому за всю жизнь. Никто не знал ее и не хотел знать, потому она бросилась к первому же, кто проявил интерес и понимание. Понимание! Будет ли Лим таким же добрым и ласковым, когда узнает, как именно Камелия провела прошлое утро? — Я вернулась после полудня, Лим, — мягко произнесла она и протянула руку, коснулась колючей щеки в легкой ласке. — А тебя не было всю ночь. Я просто волновалась о тебе, понимаешь? — Куда ты исчезла утром? — повторил он, не изменившись в лице. — Мы засыпали вместе. — Я принимала ванну, — она повела плечом и томно опустила ресницы. — Девочкам иногда хочется немного чистоты. Особенно после… — Ками, — он вздохнул и наконец-то отвел взгляд. — Просто расскажи, что с тобой происходит. Я не мог найти тебя весь день, думал, ты вляпалась в какую-нибудь историю… — Ты беспокоился обо мне? — Камелия старательно напустила на себя растроганный вид, подалась ему навстречу, обвивая шею алхимика руками. — Я взрослая девочка, понимаешь? Иногда мне нужно делать девчачьи дела. Например… Он перехватил ее запястья и снова серьезно посмотрел в глаза. Рыжие всполохи его радужек на этот раз едва теплились — ярость отступила, обернувшись странной незнакомой болью. Она не смогла продолжить — спектакль, сработавший бы с кем угодно, всегда проваливался с ним. Он слишком хорошо ее знал — уже, а может, и всегда. С той дурацкой ночи в «Сердце защитника», когда узнал самые первые тайны Камелии Гверм. Но что она может ему рассказать? Что пыталась не убить его, как того требует ее собственная вторая личность, ее безумие, помешательство? Что до сих пор где-то в глубине души очень хочется вскрыть ему грудную клетку и прикоснуться к еще бьющемуся сердцу, лизнуть его, вцепиться зубами? Что никакая другая кровь не помогает, не спасает, не заменяет… что дело времени, когда она вынуждена будет все же его убить — и что не хочет этого так же сильно, как и жаждет?! Кто сможет это понять? — Я прошу тебя рассказать правду, — негромко произнес он. — Это останется между нами. Ты можешь мне доверять, Ками. Я никому не позволю… Она потянулась к нему импульсивно, в идиотской попытке заткнуть поцеловала, прижалась всем телом. Чтобы не спрашивал и ничего не говорил. Глупо рассчитывать, что кто-то сможет понять ее тайное увлечение, примет Мирейю — и еще глупее надеяться, что этой самой Мирейе будет достаточно понимания. Она хочет его крови, и с этого дня Камелия просто не позволит себе засыпать рядом с Лимом — придумает тысячи, сотни тысяч предлогов, по которым ей обязательно нужно будет спать в другом месте. Он ответил на поцелуй, и, казалось, разговор был закончен; его руки скользнули под ее рубашку, обожгли спину горячей шершавой лаской. Камелия почти поверила, что у нее получилось его отвлечь, но Лим, будто почувствовав ее мысль, отстранился и снова посмотрел в глаза. — Почему ты пыталась убить меня? Я не спал, Ками. Я все видел. Камелия замерла, сердце рухнуло куда-то вниз и затихло, в горле встал ком. Он видел ее сражение с Мирейей прошлым утром? Насколько многое он смог понять и почему пришел один, без вооруженного сопровождения?.. *** Увы, никакой тайной базы у культистов не оказалось — с их слов выходило, что до недавнего времени они обитали на окраине Дрезена, куда теперь, когда там обосновалась командор, такому сброду не было хода. Желание вернуться к недавним соратникам уже пару ночей заставляло Вольжифа с тоской пялиться в ту сторону, где из-за куцего леска трепетали свеженькие флаги, развевающиеся над крепостными стенами. Насколько они неприступны? Есть ли шанс проскользнуть внутрь, если ты почти незаметный и местами невидимый юркий тифлинг? Какова вероятность, что Вольжифа не заметят и не попробуют убить еще на подходе? Война есть война, а язва есть язва. Вряд ли те, кто охраняют сейчас городские врата, ждут рогатых гостей из пустоши. Целыми днями Вольжиф сочинял своей благообретенной пастве все новые легенды о демонических знамениях; они тащили ему еду, какую могли найти, с трепетом принимали благословения рукоятью кинжала между глаз и вообще вели себя ровно так, как можно было ожидать от тупых культистов. Испытывал ли Вольжиф к ним благодарность? Нет, и приятелями их тоже не считал. Даже до звания временной банды ребята никак не дотягивали. Отчего-то сам вид их накидок с криво начертанными демоническими символами вызывал отвращение. Благо, с расспросами сверх необходимого культисты не лезли — половина из них и вовсе большую часть времени где-то шаталась, занятая то ли разведкой, то ли поисками пропитания. В целом свое существование Вольжиф сейчас находил куда более сносным, чем раньше, но до сих пор готов был убить за возможность поспать под крышей и угоститься свеженькой булочкой с шоколадным кремом. Ни того, ни другого в окрестностях Дрезена не находилось, а глубже в язву, учитывая порчу, забираться не хотелось. Здесь, в относительной близости от города, будто бы дышалось легче — Вольжифа в последнюю ночь даже не мучили кошмары, к которым он уже почти успел привыкнуть. Что-то сдерживало их — и плутифлинг готов был поклясться, что даже знает это «что-то» по имени. Эта ночь выдалась такой же тихой и тоскливой, как и прошлая — спокойный сон закончился с первыми лучами солнца, и Вольжиф, нагло слиняв от своих последователей, забрался на лысую, но все еще крепкую ель, чтобы снова посмотреть на стены Дрезена, тонкой полоской зубрившиеся на востоке. Из-за них медленно выползало румяное солнечное яблоко, раскидывая по окрестностям безрадостные оранжево-алые блики. В рассвете язвы было что-то зловещее — а может, Вольжиф слишком соскучился по городским пейзажам, и сейчас счел бы зловещим ровно что угодно, кроме привычной с детства картины просыпающегося мирного Кенабреса. Интересно, его уже отстроили обратно? Лавки уже работают? А плутифлинги вернулись?.. — Не стоит морочить им голову, мальчик, — Финнеан будто бы вздохнул, если к кинжалу вообще применимы человеческие мерила эмоций. — Культисты, да все же разумные. Давай честно им все расскажем и уйдем к командору, а? — И что мы скажем ей? — вяло отозвался Вольжиф, взвесив клинок в руке. Он так и не решился от него избавиться, хоть и рисковал каждый раз, когда беседовал с паствой. Всего одна реплика из ножен, пара неудачно подобранных слов — и пиши-пропало. Финн мог испортить абсолютно все, но оставался единственным, что все еще связывало Вольжифа с крестовым походом. Разорвать эту связь окончательно почему-то никак не поднималась рука. — Что все осознали и сами не понимаем, почему дезертировали. Меня будто силой от лагеря утянуло в ту ночь, понимаешь? Я не хотел бежать за тобой, но почему-то побежал… — фантомный клинок снова издал звук, похожий на горестный вздох. — Командор все поймет, она по-доброму к нам относится. К тому же та девочка… — Не понимаю, о ком ты, — быстро прервал его Вольжиф. И осекся — вышло слишком быстро, и даже Финн догадался, какие эмоции за этим могут стоять. Наверное, поэтому негромко рассмеялся; клинок отозвался в ладони легкой вибрацией, и Вольжиф крепче сжал рукоять, отмечая, как неровно на узком лезвии пляшут рассветные отблески. — Ты ведь скучаешь по ней, мальчик. И она тебя тоже вспоминает, я уверен! Давай вернемся. Отведешь меня к командору, а сам уединишься с этой… Так Финн думает, что Вольжиф к Угольку испытывает что-то… такое? Нет, нет-нет! Отвратительно бестактная призрачная железка! — Финн, заткнись, — буркнул Вольжиф. — Я не хочу уединяться с маленькой ведьмой, с чего бы мне этого хотеть? — Я ничего о ней не говорил, — притворно удивился фантомный клинок. — Ты сам назвал ее имя. Надо же! А мне казалось, она совсем дитя… ай да мальчишка! Вольжиф выругался, спрыгнул с ели и с силой вогнал кинжал в промерзшую землю — по самую рукоять, со всей накопившейся злостью. Финн продолжал ухахатываться, подтрунивая над выдуманной любовью Вольжифа к Угольку; да так заразительно, что тифлинг и сам усомнился, а не прав ли он? Нет, нет-нет, точно не прав. Уголек… она дурочка. И Вольжифу за нее осторожно, что в этом странного? Она ведь даже воровать не умеет, хоть и всю жизнь на улице живет. И все-то у нее «добрые люди», ну что за глупая девчонка! Вольжифу просто не по себе от мысли, что кто-то такой же отверженный, как он сам, может говорить такую дурость. Ее на костре жгли, шпыняли от приличных домов, едва не принесли в жертву богине, которая ничегошеньки хорошего ей не принесла, а она жалеет. И инквизиторов, и горожан, и богиньку. И даже демонов! Он вспомнил детство — тот год, когда забытый упившейся до беспамятства бабкой в очередной раз остался на улице. Сирота при живых родителях, отверженный всеми и брошенный на холоде с голодным желудком. Ему было одиноко и страшно, и это воспоминание практически стерлось из памяти как момент абсолютной, непоправимой слабости. Это был один из хреновых дней, когда наворовать чего-то приличного никак не выходило, а к вечеру, когда лавки закрылись и рынки опустели, это и вовсе стало невозможно. И никому не было дела до рогатого мальчишки, примостившегося на лестнице покосившейся бабкиной хибары; никому, кроме обожженной тощей эльфской девки. Она протянула ему руку — три сморщенных пальца сжимали сухую хлебную корку. Вольжиф не помнил, что она говорила, но это точно была какая-то глупость… попрошайка проявила к нему жалость. Оскорбительную в своей искренности. Он ведь соврал, что не помнит ее… как и про то, что не помнит, как они с пацанами, уже распробовавшие криминальные пути-дорожки, ради развлечения закидывали эту же девчонку мелкими камушками. Смеялись. Было весело — но только пока она не засмеялась вместе с ними. Сквозь слезы, но совершенно искренне. «Вам ведь было весело? Мне тоже!» Дура. Пропадет ведь…