Не место для бабочек IV: Дрезен

— Не говори ерунды, — Ланн порывисто обнял Ри. Ее била нервная дрожь; прохладные пальчики забрались под его рубашку, будто ища тепла, скользнули по шершавой чешуе. Ри прижималась к нему ровно так же, как и когда-то, задолго до Дрезена и даже самого крестового похода. Ланн помнил каждый момент, в который Ри была так напугана — сейчас он чувствовал, что действительно нужен ей. Он один, без логичных на это причин. Просто потому что он — это он. И он хотел дать ей как можно больше того, чего ей хочется — ласки, спокойствия, уверенности? Ланн готов был отдать всего себя, без остатка, только бы она перестала так трястись и говорить всякие глупости. А еще лучше — перестала бы забивать ими голову. Ри ткнулась лбом в его шею, острые плечики дрогнули, будто от всхлипа. Ланн прижал ее крепче, и прохладные пальцы отозвались такой же хваткой, жадной, отчаянной. — Она ведь все это придумала, — пробормотала Ри. — Арилу Ворлеш сделала так, чтобы я… чтобы командор… — Зачем ей это? — перебил ее Ланн, пропуская сквозь пальцы тонкую прядь светлых волос, в рассветных лучах отливавших розовым золотом. — Ты спасла так много жизней, подарила людям надежду… Зачем это архитектору мировой язвы? — Чтобы потом эту надежду… отобрать. Растоптать, разорвать… я схожу с ума, Ланн, я, кажется, совсем сбрендила… — Ты просто устала, Ри. Тебе нужно выспаться, ты просто слишком много работала… — Ты не понимаешь, — плечи Ри обреченно поникли, ее пальцы соскользнули по спине, потерявшись где-то на толстом поясе. — Я буквально схожу с ума. У меня едет крыша, понимаешь? Я… я вчера наговорила гадостей Ирабет. И Аневии перед этим тоже тако-ого наговорила… — Это усталость, я уверен, — Ланн предпринял еще одну попытку, отчаяннее прижал Ри к себе, надеясь, что ее руки снова обнимут его спину, но они почему-то не отозвались. — Королева завалила тебя бумагами, ты просто засиделась в этой комнате. Давай… давай уедем, а? В Кенабрес, проведаем мое племя. Помнишь, мы обещали забрать их, когда придет время? Теперь у нас есть целый крестоносный город! А где еще быть подземным крестоносцам, как не в Дрезене? — Ланн… — Ничего тут без тебя не произойдет, мы туда и обратно, — он затараторил, схватившись за ее неуверенный тон как за почти-согласие. — Что ты тут делаешь на самом деле? Перебираешь бумаги! Как будто без командора некому поставить дурацкую закорючку… — Но королева… — В бездну королеву. После того, что она учинила перед осадой, ты все еще собираешься ее слушать? — Ланн, это плохая идея, — она вздрогнула в последний раз и как-то резко, твердо отстранилась. — Тебе лучше отправиться за своим племенем без меня. Я… я постараюсь найти для монгрелов хорошие дома, но лучше бы заняться этим поскорее… Она поднялась с кровати и дергано, неуверенно прошла к столу, заваленному бумагами. Подцепила плотный желтоватый пергамент с незнакомым ярким оттиском на половину листа, покрутила его в руках; поморщилась, отложила прочь, потянулась к следующему документу. Будто бы обозначая, что разговор окончен и продолжаться уже не будет. Ланна этот вариант не устраивал. — Почему ты так цепляешься за то, что тебе не нравится? Ты не обязана… — Обязана. Я командор… пятого крестового похода, так или иначе, — она вздохнула и подняла до странного серьезный взгляд. — Не может же командор просто бегать от своих обязанностей? За время моего отсутствия… — Ри! — …их не станет меньше. Мы просто оттянем неизбежное, — она подошла ближе и снова села рядом, перехватила его руку и переплела пальцы. — Если хочешь, я запланирую поездку… после праздника, как тебе? Приедут гости из Неросиана, всякие сложные дядьки из посольства. Мы помашем им ручками, засвидетельствуем свое почтение, дождемся, пока они отбудут обратно и… — И ты придумаешь еще одну причину никуда не ехать. Дел не станет меньше, а тебе нужен отдых. Пешком идти не придется — думаю, для командора в Дрезене найдется повозка с быстрыми лошадями. Мы буквально туда и обратно, к празднику… — К нему нужно еще подготовиться, Ланн. Ты не представляешь, сколько бумаг нужно заполнить, чтобы обеспечить мало-мальски приличный светский прием, — она невесело улыбнулась. — Если хочешь успеть привезти своих к празднику, то может… отправишься в Кенабрес без меня? Сердце безнадежно ухнуло и затихло. Она… гонит его прочь? В голове сам собой проигрался искусственно благодушный голос Дейрана. Он ведь придет ее утешить, и Ри утешится в нем — а как иначе? Он ведь граф, аазимар, к тому же. Родственник королевы. Ри выбирает сторону сильных, а сильным в этом мире недостаточно набить лицо, чтобы что-то доказать. На поверхности решают совсем другие вещи — власть, богатство, общественное одобрение. А кто одобрит союз командора крестового похода и чудовища, созданное порчей язвы? — Ланн?.. — Ри обеспокоенно сжала его пальцы, вскинула испуганный взгляд и затараторила. — Я не знаю, о чем ты сейчас подумал, но я не имела в виду… — Все в порядке, — Ланн нашел силы улыбнуться. Нужно уметь принять поражение, даже если внутри скребется неведомая нечисть, оставляя глубокие кровавые борозды по ту сторону ребер. Горло обожгло; он сглотнул и улыбнулся шире. — Справишься здесь без меня? Ей достаточно было просто кивнуть, улыбнуться так, как умеет только она, только с ним — беспечно, радостно, заставляя вездесущих долбаных бабочек вспорхнуть цветным вихрем за беловолосой головой. Достаточно было сказать какую-нибудь напутственную глупость, чтобы вот так легко разорвать связь, которой, возможно и не было вовсе нигде, кроме воображения одного подземного чудовища. Но Ри смотрела на него влажными темными глазами, закусив губу; кивок вышел совсем не таким, каким должен был быть. Будто через силу она опустила голову, не отводя взгляда — медленно один раз, потом еще дважды — коротко и рвано. Нервно. — Я справлюсь, — без уверенности. Без радости освобождения. Она прикрывает глаза и выпаливает. — Но буду скучать. Очень. Он запрещает себе ее целовать — запрещает тянуться навстречу, разрывая сцепленные пальцы, запрещает обнимать ее узкую спину и сминать губы безнадежной, никому, вроде бы, не нужной лаской. Запрещает сбивчиво бормотать ее имя и какие-то сопливые глупости, касаясь губами щеки, скулы, виска. Запрещает путаться пальцами в прохладных белых прядях женщины, которой без него будет лучше. Но делает все это раньше, чем успевает осознать. Она льнет к нему, снова отпуская серьезную сдержанность, она снова дрожит, прячет лицо на его плече и обвивает руками шею. Кожу щекочет мягкая шерсть рукава теплого платья, и сердце, будто очнувшись, снова занимается галопом, разгоняя остывшую кровь, возвращая к жизни. Ланн чувствует себя лицемером и полным идиотом, когда снова находит ее губы, когда целует Ри без оглядки на заученное уже «нельзя». И забывается, когда она отвечает на поцелуй, когда прохладные пальцы сминают ворот рубашки и бестолково тянут его, едва не срывая крохотные пуговицы. Ланн допускает мысль, что кто-нибудь может услышать их и понять, чем занимается командор со своим ручным чудовищем этим утром в собственном же кабинете. Допускает, что за дверью с ноги на ногу нерешительно переступает какая-нибудь Ирабет, сомневаясь, стоит ли постучать. Но ему почему-то совершенно на это плевать — будто в забытьи, в счастливом сне, не допускающем скорой разлуки, подземное чудовище прикасается к обнаженной коже любимой женщины, тянет вниз расстегнутое платье с непозволительной нетерпеливостью — раздевает командора пятого крестого похода без капельки пиетета. Нет тут никакого чудовища, ни подземного, ни наземного. И командора, и живой дезнитской иконы тоже нет. Только Ланн и Ри, обычные влюбленные. Он видит это в ее распахнутых темных глазах, срывает с губ поцелуями — как и раньше. Ощущает на спине холодными прикосновениями тоненьких пальцев и слышит в сбивчивом собственном шепоте: — Люблю тебя… И замирает, отстраняется, нависая над распластанной обнаженной Ри. Между ними нет сейчас совсем ничего лишнего — ни правил, ни приличий, ни одежды. Ланн чувствует себя так, будто наконец-то загнал ее в угол; смотрит в глаза, ожидая ответа на очередное признание. Но она молчит, снова молчит! — Ри, ты ведь… — он сглатывает. Магия момента стремительно отступает. Какой же он идиот! Лезет со своими низменными позывами, пытается средь бела дня трахнуть ее, воспользовавшись дурацким предлогом про скорый отъезд. Играет на жалости — о, Ри очень жалостлива. Были ли ее чувства когда-то чем-то большим, чем сострадание?.. По телу проходит нетерпеливая дрожь; она слишком близко, полностью открыта — даже привычно обвивает ногами его бедра. Тянется, приподнимаясь на ложе, обхватывает руками шею. Еще секунда — и поцелует, и он сорвется, затолкав дурацкие, неуместные, несвоевременные вопросы туда, где им самое место. Какое право он имеет чего-то от нее требовать? Она ведь… она… — Ты любишь меня? — выпаливает он ей в губы. Ри замирает, смотрит испуганно; ресницы дрожат, припухшие губы чуть раскрыты будто в удивлении. Сбита с толку, напрочь сбита с толку… Ланн почти решает «замять» бестолковый вопрос, сам подается навстречу и приникает к ее губам, но она вдруг ускользает, прижимая лбом к своему плечу. Пальцы Мерисиэль очерчивают чешуйчатый затылок, скользят там, где должно было быть ухо. Другого, настоящего, почти касается губами: — А ты в этом сомневаешься? — хитрый шепот. — Разве бывают другие причины для… Дальше уже не интересно. Ланн отпускает себя, отпускает дурацкие страхи — позволяет их телам наконец-то соединиться. По-другому, по-новому он входит в нее; привычно придерживает бедра, опасаясь поцарапать жесткой чешуей, поцелуем забирает стон, срывающийся с податливых губ. Это его женщина, его возлюбленная — на самом деле его. Ей ведь и в голову бы не пришло, что иногда для секса вовсе не нужны какие-то чувства… *** — Тебе показалось, — Камелия незаинтересованно отводит взгляд. — Приснилась какая-то глупость, вот и все. Лим внимательно следит за ее движениями — сложно сказать, что именно в них выглядит искусственно и наигранно. Что-то есть в этой плавности, с которой Камелия поднимается, тянет изящную руку к вывешенному букетику ценного реагента. Это скользит в ее мягкой полуулыбке и… вот оно: глаза. Лихорадочный, загнанный блеск. Камелия облизывает губу, будто созерцание голубых соцветий на тонких ножках пробуждает в ней аппетит. — Я так не думаю, — решительно произносит алхимик. — С тобой что-то происходит, Ками. Она почему-то усмехается, прикрывает горящие глаза, румянец едва заметно касается ее щек — совсем чуть-чуть. Когда она оборачивается, во взгляде уже нет мелькнувшего перед этим страха, только спокойное, мерное изумрудное сияние. Радужки ловят отблески солнечных лучей, падающих из узкого окна — Камелия стоит вполоборота, статная, гордая. Не играет в оскорбленную невинность, не делает вид, что обескуражена или оскорблена. Но и не впускает глубже, чем хочет; Лим рад и этому. Отсутствие правды — хотя бы не откровенная ложь. — Ты прав, — преувеличенно спокойно произносит она. — Со мной кое-что происходит. Она неосознанно тянется к шее, на мгновение отводит взгляд и снова облизывает губы. Дурной знак. Лим не до конца понимает, как это работает, но почти уверен: сейчас он услышит полуправду. И не сможет разобрать, в чем именно Камелия солгала. Ее пальцы, помедлив, касаются ожерелья — змеиного черепа на блестящей цепочке. С этим аксессуаром шаманка не расстается, и Лим почему-то ни разу не догадался спросить, какая история за этим стоит. Не придавал значения, возможно, не хотел знать на самом деле. Но теперь заинтересованно следит, как изящная женская рука поглаживает странный кулон. — Я шаманка, Лим. Ты, наверное, догадался… — она возвращает к нему взгляд. Снова облизывает губы — розовый язычок мелькает всего на мгновение, но Лим снова напрягается, прежде чем кивнуть. — Шаман, как ты знаешь, обречен иметь дело с духами. И не все из них настроены благодушно. — Духи потребовали моей крови? Она усмехается без капельки веселья, опускает глаза. Кивает. — Иногда они требуют невозможного. Особенно одна… ее зовут Мирейя. Камелия замолкает, бесконечно прекрасным движением снова садится рядом. — Она безумна, Лим, — в голосе тщательно скрываемая боль. Настоящая?.. язык снова мелькает, оглаживая нижнюю губу. — Это один из духов Саркориса. Местные веками приносили ей жертвы, прося заступничества… ее уделом было плодородие, представляешь? Она просила травы наливаться соком, цветы — распускаться, а плоды зреть раньше срока. Год за годом порядок был неизменным — люди приносят в жертву часть урожая, Мирейя дает им свою силу. А потом… потом язва уничтожила ее последователей. Всех до единого, насколько я могу судить. — И поэтому она сошла с ума? Камелия кивает, прикрывая глаза. Хмыкает. Снова облизывает губы — сегодня она, похоже, врет чаще обычного. Или не может сказать больше? — Ее люди, те, кого она оберегала, ее сады и поля — все это уничтожили демоны. Залили кровью, заставили испытать боль, которая и не снилась живым. Любой бы сошел с ума, Лим. Мирейя… она не виновата. Боли было слишком много, чтобы сохранить разум… здравым. Она снова поднимает глаза, и на этот раз Лим видит, что Камелия не лжет. Сойти с ума от боли… что же, кому, как не ему, знать, что это такое. Откуда-то из груди рвется бестолковый смешок, совершенно неуместный — но теперь алхимику хватает сил, чтобы удержать его внутри. Камелия смотрит выжидающе, будто хочет увидеть реакцию на свои слова. Приходится кивнуть. — Иногда она зарывается… но в целом стала гораздо понятливее в последнее время. Видишь ли, Мирейя обижена на мир… и иногда очень старается мстить за свою обиду мне лично. Она всегда забирала то, что нравилось мне больше всего… вернее, пыталась забрать. Впервые она появилась, когда я была еще совсем маленькой. Мне подарили щенка, представляешь? Отец решил проявить заботу. Мама тогда еще… На мгновение во взгляде Камелии появляется незнакомое выражение — если бы речь не шла о почившей матери, Лим бы счел этот блеск ненавистью. — …была жива. Я играла со своим щенком в саду особняка, и все было… было так хорошо… а потом… — она едва уловимо вздрагивает и снова отводит взгляд. — А потом все потемнело. Я не помню, как это получилось, но когда очнулась — щенок был уже мертв. Мои руки были в его крови, понимаешь? Я убила своего щенка. — Ты?.. — Мирейя, — она трясет головой, тянет губы в заученной улыбке. — Она подчинила меня впервые. Когда я рассказала об этом отцу, он нашел шаманку, которая начала меня учить. Учитель рассказала, что следует делать, и вскоре на моей шее появилась эта безделушка. Камелия поддевает пальцем странный кулон, чуть покачивает его на цепочке, позволяя солнечным лучам плясать на отполированной кости. — Я благодарна учителю. Вместе мы смогли достучаться до Мирейи, заставить ее… подчиниться мне. Мирейя не злая, понимаешь? Ей просто слишком больно. Лим кивает. Камелия облизывает губы и снова улыбается. — Иногда она вырывается из-под контроля и что-то делает. Но, как ты заметил утром, я могу с ней справиться. И снова облизывает губы. Смотрит в глаза, пытается улыбаться — ждет реакции. Ждет кивка. Лим послушно кивает снова. — Когда она успокоится, то сможет… пробудить природу Саркориса. Дать ему новую жизнь, понимаешь? Я не могу отказаться от этого шанса. — Шанс слишком призрачен, — заключает Лим. — Ты не можешь носить в себе кровожадного духа, мы должны… — Обратиться к священникам Иомедай? — она усмехается. — Я не одержима демоном, Лим. Я шаманка, вести беседы с духами — мой дар и мое проклятие. — Тогда, у реки, тоже была Мирейя? Она отводит глаза. Но кивает. Лим внимательно смотрит на губы Камелии, на ее дрогнувшие на мгновение ресницы. — Это Мирейя, — произносит она. — Я не хотела тебя убивать. Едва заметно сжимает покрывало, взгляда не поднимает. Это стыд? Стыдная… правда? — Мы должны с этим что-то сделать, — упрямо повторяет Лим. — Нельзя так рисковать. Чьей крови еще захочет Мирейя? Может, твоей? — Исключено. Без меня она больше не сможет питаться, я ей нужна, — уверенно заключает Камелия. — Я смогу с ней справиться, тебе не о чем… — Скольких ты убила, Ками? — прерывает ее Лим. Камелия облизывает губы, чуть подается назад, но тут же улыбается. Глаза сверкают болезненно и ярко. — Я никого не убивала без необходимости, — поджимает губы, будто заметив его внимание к ним. — Скольких ты убила? — повторяет Лим. Голос подводит, падает в громкий шепот. Шаманка вскидывает взгляд, искусственная улыбка исчезает с ее губ, они чуть раскрываются будто бы в болезненной гримасе. Алхимик напряженно отсчитывает секунды — одна, вторая, третья… На четвертую Камелия резко поднимается, ловко выуживая из-за голенища длинный нож, и бросается вперед.