Не место для бабочек IV: Дрезен

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — Ланн говорит так тихо, что в суматохе ставшего неожиданно людным Двора командор, наверняка, едва его слышит, хоть и идет совсем близко. Ее рукав нет-нет, да и полощет по напряженным костяшкам чувствительной руки — поворачиваться к Ри именно этой, полуэльфийской половиной Ланн уже абсолютно привык. — Звучит совсем не убедительно. Как и все, что говорила Камелия за время… — Иламин взрослый мальчик, — так же тихо, но охрененно веско произносит Ри. В ее голосе нет ни угрозы, ни прямого давления, но Ланн послушно замолкает, в который раз отмечая особую магию командорского голоса. С ней не хочется спорить, когда она… такая. Но и любить ее, закрытую и задумчивую, едва получается — раздвоенность Ри, едва затертая за время похода, неожиданно вышла во всей красе. Хочется выругаться, смачно, от души — Ланну почему-то казалось, что с ним она этот фокус больше проворачивать не будет. Из вредности, из протеста хочется ответить ей что-то, но ни слова не срывается с губ. Сил и уверенности хватает только на слабую усмешку, далекую от веселости; даже от нее губы будто бы покалывает, словно улыбаться приходится будучи до самой макушки засыпанным мокрым песком. — Нужно найти Арушалай, — уже мягче, без несгибаемой стали в голосе, произносит Ри. Ланн хмыкает, когда ловит ее быстрый взгляд: фейские глаза командора блестят будто бы с сожалением. Или одному наивному монгрелу просто хочется в это верить. — Она хотела о чем-то поговорить. Думаю, это важно. К Камелии можно вернуться позже, а пока Лим и сам может за ней присмотреть. — А вдруг это он и довел ее до такого состояния? Ты видела, как ее выкрутило? — Не думаю, что Лим способен сделать такое намеренно, — Ри замолкает, и Ланн уже открывает рот, чтобы возразить, но она продолжает спустя несколько мгновений. — Думаю, тут все же сыграла свою роль ошибка. Иначе бы он не принес ее к Прудику. Несерьезное, почти детское «Прудик» Ри произносит максимально серьезным тоном, отчего весь налет шутливости названия Двора почему-то сходит на «нет». Ланн вздыхает, но не рвется продолжать разговор: строго говоря, он беспокоится больше об алхимике, чем о Камелии. Не то чтобы они стали настоящими друзьями, но все же Лима у Ланна получилось начать уважать. Чего не скажешь о женщине, которую он выбрал себе в любовницы. Если Ри решила, что он справится до решения проблемы Арушалай — значит, так оно и есть — тем более, что уходить со Двора алхимик вроде бы не собирается. А здесь, в месте, насквозь пропитанном магией командора, будто бы по умолчанию не может произойти ничего ужасного. Уверенность совершенно нелогичная и нерациональная, но непоколебимая. Как и тот безумный факт, что меньше часа назад командор пятого крестового похода, раскрасневшаяся, расслабленно улыбающаяся, с рассыпанными по подушке волосами лежала совершенно нагая перед рогатым подземным чудовищем. Возможно, к безумию придется привыкнуть, а может, даже найти в нем некоторую логику: Ланн косится на сосредоточенно витающих над головой командора цветных бабочек и сам с собой соглашается. Придется, куда деваться? Кажется, надоедливые насекомые вовсе не собираются куда-то улетать… — Вы не видели мою подругу, Арушалай? — Ри доброжелательно улыбается крупной женщине в веселеньком переднике, расшитом яркими бабочками разных цветов. Женщина коротко складывает руки в молитвенном жесте, и улыбка командора будто бы становится чуть более искренней. — Суккубу-то? Видели, командор. Сестра Аранка увела ее к водице, вон же! — женщина беззастенчиво тычет пальцем в сторону пруда, где почти у самой кромки воды белеет легкий навес. — Ножки мочат, наверное… вы б знали, какая у вас тут водица! Десяток лет колени ломило, а окунулась разок — и все прошло. Мне бы сыночка сюда привести, у него голова совсем голая — авось, и волос нарастет. Женщина хочет сказать что-то еще, но замолкает, запнувшись блуждающим взглядом о нестройную фигуру подземного чудовища, мрачной тенью нависающую над хрупкой Ри. Наверное, именно зловещей фигурой Ланн ей и видится, потому что обладательница премилого передничка вздрагивает и одними губами бормочет молитву. Слова едва удается разобрать, но в том, что обращена она к Дезне, сомневаться не приходится. — Спасибо… обсудим это позже, — Ри кивает, возвращая собеседнице молитвенный жест. — Пойдем, нужно с ней поговорить перед уходом. — Так мы уходим? — Ланн следует за Ри, и теперь едва может за ней поспеть. Он будто бы только сейчас понимает, как много внимания привлекает. Паломники-дезниты удивленно следят за каждым его движением, даже не пытаясь скрыть собственное любопытство. Не бегут в ужасе, но таращатся словно на невиданную зверушку. Ланн усиленно старается этого не замечать, корит себя за само удивление такому поведению — все ведь правильно, именно «зверушкой» он для них и является. Чем-то чужеродным, незнакомым, да еще и в компании живой иконы — почему бы и не поразглядывать? Но смирение почему-то не приходит. Возможно, потому, что в самом Дрезене Ланну просто салютуют. Крестоносцы давно потеряли к смотри-какая-хренотень-с-рогом всякий суеверный интерес. — Думаю, это неизбежно, — запоздало отвечает Ри. — Нам нужно вернуться в цитадель, ты ведь слышал Ирабет? — Я нужен тебе на совете? Вопрос срывается почти буднично, но Ри все равно сбивается с шага, замирает на мгновение и оборачивается, смотрит в глаза Ланну так серьезно и сурово, что сомнений не остается. Сейчас она подключит знаменитое несгибаемое командорское обаяние и скажет что-нибудь короткое и веское, от чего по спине, аккурат по шву между кожей и чешуей, пробежит дорожка холодного пота, неприятно щекоча лопатки и вызывая неистовое желание немедленно их почесать. — Ты мне всегда нужен, — почти устало произносит она без капли нажима. И улыбается. Искренне, хоть и слабо. Фейские глаза знакомо блестят, прежде чем Ри снова разворачивается, чтобы продолжить путь. Оказывается, этого вполне достаточно, чтобы снова выгнать из наивного подземного чудовища всякие попытки обратиться к рационализму и логике: к шатру вместо зловещего монстра из подземелий подходит мягонькая булочка, едва способная скрыть несвоевременную мечтательную полуулыбку. *** — Мерисиэль! — Арушалай поднимается с циновки, вслед за ней вскакивает и Аранка. Милая, милая бардесса с чудесным, абсолютно волшебным голосом! Рядом с ней суккубья природа, жаждущая, голодная, будто бы засыпает. А может, дело в удивительном месте, куда привела сестра-во-снах? Сейчас Арушалай кажется, что даже давешняя жрица Саренрэй не вызовет у нее той болезненной слабости; она едва держится, чтобы не коснуться мягких волос Аранки, бесстыдно и изящно рассыпанных по плечам золотистыми волнами. От них одуряюще пахнет чем-то свежим и сладким, будто морской бриз заблудился среди юных цветочных бутонов; подошедшая командор разбивает едва возникшую идиллию, но тут же создает на ее месте новую. Теперь нет Арушалай и Аранки, но есть целых четверо разумных, которые совсем не хотят напитаться мучениями и болью друг друга. «Ядовитая бабочка»… зов получается игнорировать, но где-то под тонкой кожанкой предательски колотится сердце существа, которое почти забыло, кем было, но еще не придумало, кем стать теперь. — Арушалай, как ты? Выглядишь лучше, — сестра-во-снах улыбается так светло и нежно, что Арушалай еле сдерживает порыв немедленно за что-нибудь ее потрогать. — Хочешь поговорить наедине? Наедине… красивое слово. Сладкое, притягательное и абсолютно бесстыдное. Наедине только что было с Аранкой и ее чудесными волосами, но это было совсем не то «наедине», к которому привыкла Арушалай. Что еще смертные могут делать наедине — так, чтобы обоим было приятно? Наверное, есть что-то еще, кроме разговоров, но Арушалай этого пока не знает. — Д-да, — от разливающейся по телу густой медлительной радости кружится голова; Арушалай позволяет себе улыбнуться, разрешает, будто бы отпуская давно рвавшиеся наружу эмоции. Хочется петь, но надо говорить. Смертные поют наедине друг с другом? Об этом тоже стоит поговорить с сестрой-во-снах. Наверное, она знает все! Кроме того, о чем ведает одна Богиня, но и этим Дезна, конечно, поделится со своим воплощением. Однажды точно. — Секретничайте, — Аранка подмигивает Мерисиэль, и Арушалай недоуменно провожает ее взглядом, когда бардесса, с улыбкой кивнув на прощание, вдруг подхватывает под руку удивительно умиротворенного Ланна и уводит его прочь от воздушного белого навеса, под которым они расположились. Взгляд, который посылает вслед Аранке сестра-во-снах, чуть ломает прекрасную картину, заставляя вспомнить, какие обстоятельства к ней привели. Мерисиэль хмурится всего на мгновение, темные, полные отблесков цветных бабочек глаза недоброжелательно щурятся, но миг — и от странной эмоции не остается и следа. На Арушалай командор снова смотрит благожелательно, открыто и с легкой улыбкой. Показалось. Точно показалось. — Расскажи, что случилось, — командор терпеливо устраивается на циновке — ровно там же, где и Аранка. Арушалай тоже возвращается на свое место, уютно подогнув ноги. Невольно сравнивает бардессу и Мерисиэль — волосы командора тоже чуть завиваются, но ломано, будто совсем недавно были заплетены в тонкие косицы. Они вовсе не золотые, скорее, снежно-белые, почти до лунно-голубого оттенка, и даже в растрепанном виде не кажутся лежащими случайно. Их будто намеренно разложили по плечам, утянув передние пряди за длинные эльфские уши. Взгляд, у бардессы лучистый и светлый, у командора выходит внимательным и серьезным, несмотря на замершую на губах улыбку. О чем она думает, что видит перед собой? Предательницу и перебежчицу? Подругу и соратницу? Со-юз-ни-цу?.. Арушалай понимает, что должна понять это, прежде чем расскажет командору свою историю. История от этого, конечно же, не изменится, но вот тон рассказа и его цель… вероятно, да. Что командор позволит со-юз-ни-це, того никогда не потерпит от перебежчицы, подруге же, кажется, вообще можно все, что угодно. А кто для командора Ланн, подруг? Но если он — подруг, то кто златокудрый граф Арендей?.. — Арушалай?.. — Прости! Прости, я задумалась, — Арушалай отводит взгляд к сцепленным на коленях пальцам. Узкие коготки, кажется, снова нужно подпилить — по какой-то причине они очень стараются вернуться к привычной удлиненной форме. Помнится, раньше эти коготки получалось стачивать весьма нетривиальным образом. Арушалай отбросила ненужные воспоминания, пока не вернулся голос ее Ошибки и снова не оглушил опостылевшим, вводящим в ужас обращением. Бабочка, Ядовитая бабочка — так он ее называл. Глупенький… Она вздыхает и наконец-то бормочет: — Здесь очень красиво. Спасибо, что показала это место. — Можешь бывать здесь когда захочешь, — мягко произносит командор. Арушалай вскидывает взгляд. — Правда? А я… я не помешаю? — Тебе здесь всегда рады, — уверенно кивает командор. Ее голос — мягкий, вкрадчивый, совершенно невозможно не слушать. Должно быть, где-то далеко-далеко в хитросплетениях многих смертных жизней затерялась какая-нибудь суккуба, ставшая командору пра-пра-дедушкой. Или пра-пра-пра-дедушкой. Очень уж интонации и вес каждого слова напоминали любимый суккубами гипноз. Слова как мед — сладкие и липкие, увязнув, не выберешься. Никакой магии — и никакие щиты не спасут. Арушалай бестолково хлопает губами, вспоминая, что хотела сказать: — Мне тяжело в Дрезене, — выдавливает она и снова прячет взгляд. — Ко мне хорошо относятся, правда! Никто не обижает и даже почти не смотрят… Кормят, вкусно! Но… и ботинки тоже хорошие, мне очень нравятся!.. — Но?.. — направляет Мерисиэль. Терпеливо, ласково. Арушалай сглатывает. — Но я суккуба. И я… голодна. Да, это похоже на голод — только вместо булочек смертные. Понимаешь? Она выпаливает это и замирает в испуге. Весь мир сжался до взгляда блестящих темных глаз. Осудит? Испугается? Отведет глаза? Но Мерисиэль только кивает, ожидая продолжения. — Я могу с собой совладать… пока могу. Но в Дрезене это почему-то сложно. Сегодня я встретила девушку — наверное, по меркам смертных она совсем маленькая, но ростом даже выше тебя! И у нее такие чудесные блестящие волосы, будто из лунного шелка… она спросила, хорошо ли я себя чувствую, а я три раза сказала ей спасибо… К щекам приливает жар, Арушалай заминается. Это ведь совсем не то, что она собиралась сказать! — Вы подружились? — Да! То есть, я не знаю, но она тоже не обижала меня, вовсе нет… я просто убежала к тебе, вот и все. А так, может быть, и подружились бы. — Почему ты убежала? — Я… я не знаю, просто… — приходится сглотнуть ком в горле, прежде чем получается продолжить. — Я почувствовала голод. Очень сильный! Он всегда сильный, но я его контролировала, он не мог меня победить. Богиня бережет меня, я чувствую! Но сегодня… я будто бы прежней стала, понимаешь? И снова взгляд глаза в глаза, и снова нет осуждения — в темном фейском взгляде читается понимание и какая-то странная грусть. Командор поджимает губы и едва заметно хмурится, будто что-то бередит давно зажившую царапинку где-нибудь на лопатке. — Ты никогда не будешь прежней, Арушалай. Ты ведь не хочешь этого? — Арушалай мотает головой, возможно, слишком отчаянно. — Значит, не будешь. Ты другая. — Но я суккуб… это… наверное, это моя природа. Наверное, совсем уйти лучше? — Не лучше, — терпеливо повторяет Мерисиэль. — Поэтому боишься прикасаться? Думаешь, что сорвешься? Арушалай кивает и снова отводит взгляд. Нестерпимо стыдно, до дрожи в пальцах, до неприятного покалывания у основания крыльев. Страшно — безумно страшно встретить заслуженное осуждение. Монстр есть монстр, демон есть демон — так ли не правы те крестоносцы, разговор которых о себе подслушала Арушалай накануне? Может, стоило послушать подольше, а не сбежать, трусливо поджав хвост? Может, у них было бы правильное смертное решение, диктовавшее бы, что стоит делать заблудившимся в себе суккубам, чтобы не сойти с ума? — Можешь побыть здесь, раз Прудик так хорошо на тебя влияет, — заключает Мерисиэль. Молчит несколько мгновений, прежде чем продолжить. — Отдохни, пообщайся с ребятами. Это особенное место, оно не впускает злонамеренных. А ты здесь, и это значит… Она не договаривает, но это и не нужно. Огонек надежды загорается под кожанкой, заставляет сердце трепыхаться в груди с новым восторженным рвением. Арушалай улыбается — это значит, что Богиня верит в вознесение суккубы. Ведь если азата может пасть, то суккуба может вознестись, так? Это было бы, по крайней мере, честно с точки зрения мироздания?