Не место для бабочек IV: Дрезен

Череда дней пронеслась безумным галопом, все глубже затягивая Ри в штабную рутину. В этом было, наверное, что-то уютное: вопреки походным будням жизнь в Дрезене могла похвастаться безопасной предопределенностью. Шло расследование инцидента с пропустившими дозор стражами (по правде сказать, оно откровенно буксовало, офицеры переводили стрелки на рядовых, а те отмазывались отсутствием приказа и надзора), шли исследования Ненио (она без посторонних вмешательств освободила необходимый Кономи зал и переместилась в лабораторию по соседству, а потом и вовсе переместилась на постоялый двор), мало-помалу отстраивался город. Ри не знала нормальной скорости строительства городов, но нынешние темпы, ударные, вдохновенные, казались ей почти размеренными. Каждый день она инкогнито прогуливалась по городу, хлебнув изрядно зелья невидимости, и присматривала за процессом, будто бы пытаясь в нем спрятаться от собственных обязанностей. Совесть молчала: технически она при этом занималась командорскими делами, так к чему тогда сожаления? Ланн неизменно крутился рядом, а Арендей почему-то держался особняком. Еще недавно нежеланные, его редкие визиты стали для Ри едва ли не одержимостью. Она то и дело придумывала все новые задания для графа, и непременно оказывалось, что для их выполнения ему придется заглядывать в командорский кабинет. Ри краснела, бледнела, но продолжала спокойно улыбаться и говорить правильные вещи. Граф загадочно ухмылялся, сверкая драгоценными сияющими глазами, и будто бы обо всем догадывался, но благоразумно молчал и при первой же возможности снова скрывался в своих комнатах, проводя большую часть дня неизвестно в чьей компании. Ланн не говорил на это ни слова, и за это Ри почему-то было стыдно. Будто бы она ждала, всем сердцем ждала если не сцены ревности, то хотя бы справедливого недовольства, но монгрел выглядел расслабленным и будто бы почти счастливым. Камелия и Иламин получили в свое распоряжение домик на окраине Дрезена, почти у самых городских стен. И не казали оттуда носов, кроме как за реагентами или провизией — по крайней мере, так докладывали приставленные к дому стражи. Их на удивление затребовал сам Иламин — сослался при этом на сложное состояние Камелии и возможную необходимость немедленного реагирования лекарского корпуса, но приставить к шаманке постоянного целителя (или даже принять помощь самой командора) оба они почему-то наотрез отказались. Ситуация складывалась странно, но Ри не находила времени всерьез об этом беспокоиться — текущие штабные дела и ситуация с Арендеем увлекали ее куда больше. Одной из неприятнейших обязанностей для Ри оставалось общение с назначенными королевой советниками, особенно она не любила аудиенции с Кономи. Вылизанная, идеальная кицуне так и не вызвала подобия привычки, и каждый ее визит становился нервным, затянутым мероприятием, хоть и длился обычно не более десятка минут. Вот и сейчас советница вплыла в командорские покои, изящно заметая длинным хвостом, и тут же заняла собой ровно все пространство — Ри уже знала, что аромат ее цветочных духов зависнет в воздухе на добрые полдня и будет сбивать с толку, вызывая зудящую головную боль. — Командор, — кицуне учтиво склонила голову, чуть прижав к голове острые уши. Лишь на мгновение. — Вы должны принять решение по поводу убранства бального зала. Прибыли ткани для драпировок, и вам следует… — Вы решите это лучше, — попыталась защититься Ри, но тщетно. — …выбрать один из отрезов. Прошу, внесите образцы, — последнюю фразу она бросила за спину, и в командорский кабинет немедленно набились полдесятка богато одетых слуг. На предпречьях каждого висели, тщательно разглаженные и, кажется, надушенные, отрезы дорогих тканей. Ри навскидку припомнила цены на ожившем Дрезенском рынке и пришла к выводу, что каждый кусок стоил достаточно, чтобы прокормить целую артель батраков минимум на неделю. Такая расточительность в военное время смущала, но казалась, тем не менее, неизбежным злом — ни кицуне, ни стоявшая за ней Голфри явно не собирались отказываться от идеи проведения великосветского мероприятия в стенах города-крепости. Отрезы в целом были красивы, но по соседству друг с другом производили впечатление безвкусного излишества: одни были вышиты золотом, другие серебром, и все поблескивали узором из блестящих стекляшек разнообразных форм и размеров. Ри потерла переносицу: в этот раз для головной боли причин определенно больше. Захотелось в Язву — нестерпимо, до дрожи в пальцах, ищущих на поясе сумку с целительными свитками. Язва опасна, но понятна. И не блестит так отчаянно перед глазами, и не пахнет одуряюще, приторно-цветочно. Ни один из вариантов не казался Ри подходящим. Обилие любой из этих тканей сделает вход в бальный зал для командора невозможным, иначе она провалит ровно все дипломатические договоренности своим крайне недовольным выражением лица. Командор отвернулась к окну — его драпировали плотные молочно-белые занавеси, которые удобно было распускать ранним утром, чтобы еще немного поблуждать в кущах Элизиума, пока в кабинет не постучит какая-нибудь Ирабет с очередным неотложным делом. — Эти, — Ри протянула руку и указала на окно. — Я хочу такие драпировки. — Эти не подойдут, командор, — степенно, будто неразумному ребенку, возразила Кономи. — Они не соответствуют статусу наших гостей, поэтому я бы рекомендовала… — Вам было нужно мое мнение, — напомнила Ри и приблизилась к окну. Наощупь занавеси были прохладными и мягкими, тяжелая ткань не струилась, а изгибалась в пальцах, будто тонкая дубленая кожа. — Вот мое мнение. Такие драпировки больше подойдут одному из залов цитадели. А эти, — она кивнула в сторону безмолвно замерших слуг эмиссара. — Подойдут для их дворцов. Господа и дамы желают военной экзотики? Так дадим ее им. Кономи помолчала, бегло и с неожиданным вниманием осматривая простую тяжелую материю. Потом кивнула — острая морда четко и выверенно дернулась вниз, пасть приоткрылась, выпуская смиренный выдох. — Как скажете, командор. Признаю, в ваших словах есть смысл. Кицуне снова кивнула, на этот раз, прощаясь, и даже чуть склонилась в реверансе, покидая комнату. Ланн, всю встречу молча сидевший на подоконнике, распахнул раму. В комнату хлынул запах пробудившегося города — с нотками язвенной серы и далеким оттенком падали, доносившимся из-за стен. Но на этом мытарства не закончились — не успел рассеяться цветочный дух, как в дверь снова постучал его источник. — Командор, я привела портного. Она займется вашим платьем. — Каким платьем?.. Дверь открылась, снова впуская эмиссара. Ее мягкий хвост изящно описал дугу и замер у подола дорогого строгого платья. — Вы же не собирались танцевать на балу в походном наряде? — удивилась кицуне без капли удивления. — Танцевать?.. — Учитель танцев придет позже, я уже распорядилась, — с готовностью отозвалась Кономи, окончательно испортив едва начавшийся день. *** — Ш-ш-шал-лкий алхимик, — прошипела Камелия. Ее язык еще заплетается, волосы всклокочены и напоминают неопрятную черную паклю. Под глазами залегли глубокие тени, ресницы слиплись от слез. Она дернулась, пробуя на прочность путы, но Иламин уже знает, что связал ее достаточно крепко. Как и осознает, что с ним сейчас говорит вовсе не Камелия. Она упорно не желает поправляться. Строго говоря, быстрого выздоровления Лим и не ждал — его навыков в лечении подобного рода хворей определенно маловато, тем более, для такого застарелого и запущенного случая. Камелия приходит в себя все чаще, но неизменно снова падает в пучину безумия, начинает плеваться проклятиями, шипеть и сыпать угрозами. Но потом снова будто просыпается, плачет, просит прощения и умоляет никого к ней не приводить. Маленькая кроткая девочка и кровожадный монстр в одном теле. Жуткая картина, за последние дни ставшая для Иламина почти рутиной. — Молчиш-ш-шь? — Мирейя хрипло усмехнулась и дернулась снова, грязно выругавшись. — Я доберусь до тебя, алхимик. Доберусь до тебя, когда ты будешь спать. Доберусь и пр-р-рирежу тебя! Он не ответил — Мирейя не умеет слушать, только говорить. В колбе медленно закипает густая янтарная жидкость, и с нее нельзя сводить глаз. Секунда промедления — и экспериментальный состав придется готовить заново, а это займет несколько часов. И, возможно, еще сильнее отдалит момент пробуждения его бедной измученной девочки. Иламин не верит, что у него получится. Но знает, что не имеет права отступить. Как всегда его друзья были приоритетом, семьей, так сейчас такой семьей стала Камелия. Волей-неволей алхимик задумывался о помощи жреца, но гнал эти мысли прочь: Камелия все-таки права. Жрец не будет молчать, он связан обетами и обязан доложить о девушке, которая выглядит одержимой демоном. Камелию запрут, а этого Лим для своей семьи точно бы не хотел. — Говор-р-ри! Говори со мной! — Мирейя дернулась в путах, и Лим от неожиданности едва не свернул горелку. Безумная залилась хриплым смехом. Алхимик наскоро прикинул, действуют ли еще чары тишины, и удовлетворенно потянул рычаг горелки. Зелье готово, а чары действуют. Все идет по плану… если происходящее можно подписать под какой-то план. Состав готов, и теперь его нужно перелить в кружку и остудить. Словно в ответ на поплывший в воздухе терпкий травянистый аромат с кровати, к которой плотно примотана измученная девушка, донесся тихий всхлип. Лим бросился к ней, заглянул в блестящие от слез глаза любимой: — Нужно попить, но позже. Остынет. Она кивнула, не сводя с него глаз. Большой палец оставил на бледной щеке дорожку мутной копоти; Лим чертыхнулся и принялся стирать ее рукавом, но Камелия прижалась к его руке, лишая всякой воли к действию. — Мне больно, — она едва шевелит бледными губами. — Веревка врезалась в руку. — Я ослаблю, — он вскинулся, готовый развязать ее целиком, наплевав на собственную безопасность, но она остановила его. — Нет, — в слабом голосе ему послышалась твердая решимость. — Пусти под веревки тряпку и затяни туже. И следом — болезненно-жалкое, с звенящими в голосе слезами: — Я не хочу хотеть тебя убить.