Ultraviolence/Ультранасилие

       Он варил кофе. Стоял у электрической плиты под ярким светом прямоугольных ламп, одной рукой держа ручку турки, другой — книгу. Всматривался в тëмную гущу. Потом — в пустые окна, и перевëл взгляд на небо. Небо ответило тем же. Луна единственная виднелась на кобальтовом небе, глаза слезились от недосыпа, так что свет сливался во что-то миндалевидное, напоминая глаз. Антон зажмурился, отводя взгляд. Что видно в этой ночи?        «Я вижу тебя» — новая строка в книге, — «Подойди, пожалуйста, ближе к окну, и я увижу тебя твоими глазами»        Шастун поправил спутанные кудри, оглядел плиту и сделал шаг. Себя он почти не различал, но знал, что Арсений справится. За неделю ежедневного общения Антон привык называть книгу по имени. В конце концов, Арсений знал уже многое: и о девушке, и о семье, и о нëм.        «Ты красивый. Такие милые кудри, острые скулы… У тебя совсем кошачьи глаза, Антон! Ты похож на солнечный день, на скользящий луч по прудам Таврического сада. И вода покрыта рябью от тëплого ветра, и зелень мягко ложится под ноги… Ты такой красивый. И такой уставший. Мне хотелось бы обнять тебя»        «Разве ты можешь?» — Антон перелил кофе в термокружку. Напечатанный на ней «Завтрак на траве» уже выгорал — как и Шастун — так что тело женщины приобрело нездоровый оттенок.        «Я постараюсь»       «Твои объятия похожи на прикосновения призрака. Как ты это делаешь?»       «С помощью твоего мозга. Фантомные ощущения можно усилить, главное — не навредить. Но я никогда не сделаю тебе больно, и не причиню вреда»        «Почему?»        Некоторое время книга молчала. Потом по странице заскользили линии. Арсений увлечённо рисовал, слово в секунду онемевший. Антон терпеливо ждал, отпивая кофе. Нервные штрихи, но узнаваемая форма. Астра. Любимый цветок, потому что звезда, любовь, и вообще, семантически прекрасно. Мама любила розы из-за внешнего, Антон не любил их из-за внутреннего. Слишком банально, да, красивые, но пионы пышнее. Хотя розовый куст во дворе кофейни обожал всей душой. И баристу, слушавшего Lana Del Rey тоже.        Антон недолго вглядывался в рисунок, возвращаясь в комнату. Он убрал с маленького столика ноутбук, взял пенал — безусловно, с такой же печатью, как и на кружке — и вытащил карандаш. Приятное ощущение древесины на пальцах. Лезвие канцелярского ножа легко вошло в древесину, и Шастун почти без усилий провëл по ней. Стружка падала на пол. Грифель становился острее, длиннее, карандаш уже напоминал ведьминский палец. Кончиком уже можно было вскрыть вены. Жëлтый свет придавал листам восковой оттенок.        «Могу я?..»        «Да»        Чëрная линия задала направление, след оказался мягким. На чëрном стебле выросли серые соцветия, маленькие кружки по всей длине. Длинные узкие листья. Антон вспоминал, пытаясь не испортить тонкие листы книги.        «Это амброзия. Если я правильно всë понял»        Антон ощутил сладость на губах, несравнимые покалывания, будто кто-то легонько кусает их. Он сглотнул, и приоткрыл рот. Влажность и тягучие, медленные, едва ощутимые прикосновения. Будто влажная ткань. Уголок рта. Шастуна словно подняли с кровати, крепко обняв, прижав так, что отгородиться невозможно. Пришлось закрыть глаза, и только тогда прикосновения стали сильнее. Словно кто-то шептал «люблю, люблю, люблю». Поцелуй настолько невесомый, насколько вообще возможно. Самая сладкая горечь, самая горькая сладость, самый тяжёлый воздух, с трудом проникающий в лëгкие. Под закрытыми веками рисовался образ — и Антон не мог уже отличить реальность от сна. Сон, такой желанный. В котором на него с заботой и любовью смотрят голубые глаза.        «Я люблю тебя, Антон»        Он не мог ответить. Он падал, как во сне, и ощущение свободы переполнило тело. Как будто между кожей и тканью футболки слишком много воздуха, а под ногами больше нет пола. Бесконечный полëт вниз. Ничего вокруг нет, он только выставил руки вперëд, но тонкие пальцы не пытались вцепиться во что-то. По спине пробежали мурашки, сердце забилось сильнее, не желая останавливаться. Что будет там, где он приземлится? Синий омут неба, он будто пролетал всë насквозь, каждый этаж, и ничего не могло коснуться его. А он не хотел даже затормозить.       «Я был подхвачен ветром,        И вместе с ним уже целых десять метров».*        Шастун открыл глаза, пошатнувшись. Зеркало напротив отразило странную фигуру. Руки опущены, колени согнуты, и голова так неестественно наклонена, как при поцелуе. Вокруг — ничего, только кровать. Выглядело так, будто танцора остановили в моменте сложной связки, убрали партнëра, и теперь он стоял, не зная, что делал до, и что делать после.        «Антон?» — уже не в книге, а где-то в голове, кажется, кто-то звал его.        «Я в норме» — Шастун сёл на расправленную постель, — «Просто нужно прилечь» — он взял книгу в руки. Цветы. Это не приснилось, как и ощущения.       «Как ты?»       «Одновременно лучше и хуже, чем когда-либо»        Он привстал, открыл окно и закурил. Немного времени, чтобы отдышаться, и сразу лечь спать. Но даже во снах это кобальтовое небо, насыщенное синевой чужих глаз. И чьи-то руки жадно прижимают, не дают двинуться, а на губах всë то же.        «Прости, наши души слишком пьяны»**        Сердце всë ещë билось так нервно, и Антон аккуратно вылез из-под отяжелевшего воздуха. Час сна, где он снова падал, но не страшно. Просто слишком много чувств. В ящике шкафа нашлось снотворное, забытое девушкой. Она приехала, и сказала, что можно купить по еë рецепту. Так что да, пять таблеток исчезли ещë летом, а остальное — на осень и зиму. Судорожно сглотнул. Тихо. Как тихо в предрассветный час, когда небо ещë едва голубеет в ожидании солнца. Такое бывает только осенью. Антон долго вглядывался в небо, в то, как близко чайки пролетали мимо окна, кричали, ища воды.        Снова в сон. В бесконечный, наполненный странной, почти приторной сладостью. Потому что он всë ещë в тëплых объятиях, стягивавших рëбра. Как будто кто-то шептал: «не отводи губ от моих, я хочу сосчитать всё веснушки и родинки на твоих щеках, я готов дышать сквозь твои спутанные волосы». Антон и сам едва не задыхался, но не хотел отстраняться. Как хорошо, что батареи никогда не грели. Сквозь щели в окнах холодный ветер просачивался в комнату, выдувая всё запахи, кроме сумрачно знакомого: кофе, сигареты, книги. Жаль только, что невозможно открыть глаза и увидеть тот же образ, что и в темноте. Тонкие губы, светлая кожа, чëрные волосы. Он — принц, что отрëкся от престола ради того, кто спит в односпальной кровати в общежитии. Это явный признак, в нашем доме призрак, он шевелит шторами, входит в ту же дверь, и ложится рядом. Этот призрак так красив, что его невозможно не полюбить. Антон нервно сглотнул, почти ощутив дыхание где-то у виска, но даже не вскрикнул.        «Даже если я схожу с ума, это лучше, чем оставаться в себе»        Утро уже наступило. Кровать странно опустела, и стало почти невыносимо холодно. Антон вздрогнул, съëжился, взглянул на недопитый кофе. На ноутбук, стоявший у кровати. Курсовая не написана ещë, и когда еë писать? Только днëм, пока нет Арсения. Семь утра. В первую очередь — закрыть окно, а потом уже подумать. Нет, открыть книгу.        «Доброе утро, Антон»        «Ещë слишком рано и холодно. Мне так холодно одному»        «Я не могу остаться. Да и тебе нужно идти, не бойся, теперь ты можешь писать здесь то, что хочешь, и это вечно останется во мне»        «Это будут шрамы на память?»        «Память хранит страшные вещи»        Если он и признавался в любви, то только парам по русской литературе. Преподавательница в синем костюме, идеально скроенном, с безупречной укладкой. Она любила литературу, прощая Набокову нелюбовь к Достоевскому, а Достоевского прощая за «круглый стол овальной формы», и его, Антона, прощая за «Базаров — эгоист, полный юношеского максимализма». Поэтому Шастун открыл книгу, с удивлением замечая рисунок прямо на обложке. Карпик и цветы.        «Я могу рисовать здесь?»        «Конечно»        Карандаш скользил по листу, повторяя, в общем-то, обложку. Тоже рыбка кои, скользящая между кувшинок. Преподавательница объясняла «Идиота», но Антон и без того знал всё особенности. Случайно прочитал в девятом классе, сделал ролевой моделью, влюбился, посмотрел фильм, разлюбил.        «Мышкин другой в твоей голове?» — полупрозрачная запись.        «Он как ты» — и всë, что можно было сказать. Хотя это, конечно, не правда. Князь русый, болезненный, больной. Арсений не князь.        «Очень красиво. Ты пойдëшь сегодня пить кофе?»        «Арс," — он не был уверен, что в праве так сокращать, — «я живу мыслями об этом, понимаешь?»       «Я понимаю»        Антон осторожно под партой написал Диме: «Курить пойдëм?». Ответом была гениальнейшая картинка с членом изо льда и подписью «хуйню сморозил». И добавлением: " Конечно».        Ещë бы Дима отказался. Чтобы покурить, нужно было спуститься с пятого этажа — потому что театроведы как крысы и голуби живут на чердаке — выйти из здания, свернуть налево, в арку, и там занять свободную лавочку, желательно, у мусорки. Дима уже стоял рядом, и Антон достал сигарету зубами из пачки.        — Ради всего святого, с моей так не делай только.        — Я прочитал, что это секси.        Дима несколько секунд смотрел на друга, не зная, какую эмоцию выразить.        — Ты удивительный дебил, Шаст. Может, с актëром познакомишься? Ну вы как-то в одной интеллектуальной категории.        — Я уже знаю Серëжу, мне достаточно.        — Матвиенко не считается, он нормальный. Тебе нельзя встречаться с нормальными, мы тогда такого придурка потеряем.        — А невеста моя?        — Ты ей когда писал?        — Иди нахуй. У тебя сейчас последняя?        — Ещë после обеда. Я знаю, где тебя искать, можешь даже не говорить. У тебя тоже есть ещë пара, и тебе надо идти на неë.        — Лишь бы не одному ехать.        — Да, и что?        Антон пожал плечами, возвращаясь наверх. Ровно сто ступеней, на четвëртом этаже Шастун уже выдыхался. А на лифте нельзя, он для педагогов. В прошлый раз Антон ехал с преподавателем истории Изо, даже не стесняясь, потому что а что он сделает? Он даже Шастуна не знает, потому что тот на парах появлялся раз в год. На зачëте.        Теперь зарубежный театр, который пришлось старательно конспектировать, не прикасаясь к книге. Только бы дожить до стакана фильтр-кофе, закрыть глаза, и снова говорить с Арсением. И курить с Димой.        — Что за книга? — Позов заказал американо, не изменяя себе, и сёл рядом. Впервые в жизни Антон запаниковал настолько, даже ладони вспотели.        — Что это вообще, блин, за язык? — Дима рассматривал сложную вязь, переворачивая.        — Русский.        — Ну хочешь, сказать, что русский мне не родной, да? Ладно, разбирайся сам в своих приколах. У тебя нет курсача по «Мрамору» Бродского?        — Могу написать.        — Два Мальборо и два фильтра по пол-литра?        — По рукам.        Антон не помнил, чтобы с ним расплачивались деньгами за курсовые. Даже если пытались, он всегда просил сигареты. Однажды даже принесли табуретку, где курили всё преподы из Академии Штиглица. Антон поставил туда пепельницу с выгравированным «S tebou zas rozední», подаренную Димой в его драматичной фазе. Шастун так и не понял, кто снова должен с ним расстаться (предположительно, до рассвета), но ценил. Когда-то Антон действительно учил чешский, казавшийся простым и почти родным. Мягкий, едва слышно шипящий. По-немецки строгий, структурированнный и сдержанный, но любовный. Miluju — милу́ю — люблю. Шастун произносил это с какой-то странной нежностью. В самом начале он буквально знал четыре фразы: «Привет, как дела, можно Красный Мальборо, можно тебя поцеловать?». Как в песне The doors: " Привет, я люблю тебя, как тебя зовут? «.        — Что сейчас?        — Зарубежная литература. Вот и начну писать, завтра скину. Ок?        — Мне кажется, ты свои так быстро не пишешь.        — Для своих я стараюсь.        — Как с тобой вообще люди встречаются?        — Я с ними тоже стараюсь.        — Иди отсюда, пожалуйста, я тебя забаню.        «Почему Дима тебя не увидел? "        «Я испугался. Я только тебе доверяю»        «Арсений, я вообще как? В норме? С кукухой или без? "        «А тебе как лучше?»        «С тобой»