Ultraviolence/Ультранасилие

       Когда Антон открывал глаза, он видел пустую кровать. Раньше там жил сосед, потом — какое-то время Дима. С соседом было спокойнее: Шастун боялся тараканов, и больше мёртвых, чем живых. Нет, живые — тоже мало приятного, но мёртвые — перебор. Это мерзко, и подсознательно Антон думал: если даже таракан умер, значит, дело плохо. Но теперь постель пуста. Над ней — панно с программками и открытками. Большинство — с фестивалей. С особой теплотой Шастун вспоминал Карелию, где так красиво и тихо, что он остался бы навсегда. Была весна, тепло, солнце топило снег, и по набережной Онежского озера текли ручьи. Антон вместо обеда закутывался в пальто и уходил гулять. По мостам, главной улице, в сувенирных лавках. После шумного, людного и слишком тревожного Питера маленький Петрозаводск казался сонным, спокойным, как зверёк, только пробуждающийся из спячки.        На столе — холодный недопитый кофе. Но вкусовые рецепторы тоже ещё не проснулись. Восемь утра. Уже нужно собираться, бриться, чистить зубы. В зеркале Антон увидел свои искусанные губы. Руку во сне он отлежал, и под утро тепло чужого тела — если такое и было — совсем выветрилось. Шастун сжимал кружку уставшими пальцами.        «Доброе утро» — новая запись в книге, — «Как себя чувствуешь?»        «Я хочу спать. К тебе ещё»        «Может, меня?»        «Насколько твои возможности безграничны?»        Уже больше недели Антон ложился спать как можно раньше, как только темнело, или как только он возвращался домой. Потому что если выключить свет, то где-то на грани можно почувствовать тяжесть чужого тела, наваливавшегося так жадно. Антон закрывал глаза, и видел чужие волосы, глаза, ощущал руки, скользящие по шее, ключицам, вжимавшие в кровать. Они никогда не позволяли себе большего, всегда не ниже ключиц. Поцелуи на шее оставались лёгкими, легче воздуха, едва ощутимыми, как тёплый ветер.        «Настолько, насколько ты мне это позволяешь, Антон» — кажется, это даже не было написано в книге, как будто чей-то голос прошептал прямо в голове. Голос низкий, но ощутимо театральный, поставленный, приятный. Удивительно вкрадчивый. Шастун закрывал глаза, понимая, что говорящий старше его.        «Делай то, что хочешь, я поеду ко второй» — Антон снял рубашку, повесил её старательно на плечики, и сел на кровать, оперевшись спиной о стену. Он не хотел показывать желание, выдавать себя. Но Арсению не нужно было видеть его, чтобы понимать, и Антон снова закрыл глаза. Снова прикосновения, жадные, более резкие, чем раньше. В его губы впились, и Шастун почувствовал кровь на языке. Антон выгнулся и застонал.       «Не открывай глаза» — пульсировало в голове. Во рту кофе и кровь, на теле, кажется, оставались засосы. Мягкое покалывание от поясницы и ниже, ноги сводило. «Арсений» — тихо, но он услышал, Антон был уверен. Он выгнулся, подался навстречу, чувствуя все прикосновения, даже слабое дуновение ветра. «Арсений, пожалуйста» — громче, требовательнее. Главное — не открывать глаза, иначе всё пропадёт: рука Арсения в волосах, на бёдрах, его губы на груди.       Это было похоже на странный, больной танец, где человек, прижавшись только лопатками и ступнями, извивался, поднимаясь только бёдрами. Как будто кто-то держал его руки, не давая сдвинуть их, как и ноги. Словно одержимый, Антон метался по постели; простынь сбилась. Шастун уже не понимал, что с ним происходит, всё тело горело, всего было слишком много. Слишком много поцелуев, прикосновений. Арсений был всюду, настолько, что ощущался изнутри и извне, в каждом рваном всхлипе, вздохе, стоне. Антон нервно вздрогнул, замирая, и темп изменился. Медленно он двигался, доверяя остроте ощущений, поддаваясь уже совершенно. Ещё мгновение — и он вытянулся, едва открывая глаза. Дыхание совсем сбилось. Шастун пытался восстановиться. Не думал о том, что произошло, что это вроде как уже точно измена, точно нарушение правил, даже не этических, а физических.       «Арсений…» — единственная мысль. Он потянулся к книге.       «Как тебе? Всё хорошо?»       «Это. Просто. Охуенно».       «Устал?»       «Нужно идти в душ. А потом на пару, надо собраться».        Холодная вода обострила ощущения, а тёплая помогла расслабить мышцы. Хорошо, что соседей не было дома. Как было бы стыдно, впрочем… Как было хорошо. Никогда ему не было так хорошо, как с Арсением. Это, может быть, совсем нездорово, но так сладко, так желанно. На теле не осталось ни единого следа, как будто ничего не было.       «Поедешь со мной?» — Антон вышел из душа, обёрнутый махровым полотенцем. С волос ещё капала вода, стекала по шее, ключицам, рёбрам. Студент вздрогнул от холода, но открыл окно. Высунулся из окна, достал сигарету и с наслаждением закурил, выбирая музыку.       With his ultraviolence       Ultraviolence       Ultraviolence       Ultraviolence*       Он на секунду посмотрел со стороны на жизнь. Ему двадцать лет, он включил лучшую песню после лучшего секса, и курит лучшие сигареты. Любовь и спокойствие разлились по телу, так кисло-сладко-горько, что сводило скулы. Руки и ноги словно ватные, едва ощущались. В голове стало пусто.       «Поеду» — отпечаталось в книге. Арсений что-то вырисовывал, и Антон смотрел с искренним интересом за линиями. Это точно был он. Его тело, такое непропорционально длинное, худое, вытянутое и изогнутое. Над телом — Арсений, изысканно-красивый, с разметавшимися волосами, крепко держащий Шастуна. Его тело прекрасно, в нём столько силы, ловкости, в нём всё. Антон смотрел на рисунок, и хотелось курить и пить; его охватывала нечеловеческая жажда, которую невозможно утолить. Сердце стягивало, как будто Арсений обнимал под рёбрами, и жадно целовал изнутри.        «Спасибо. Это так охуенно, Арсений» — все слова, что остались.        «Мне тоже нравится тебя касаться»        Антон оделся, с трудом надевая брюки. Вся одежда теперь казалась неподходящей для тела, грубой и жёсткой в сравнении с невесомыми прикосновениями. Он хотел бы остаться в этом мгновении, замереть, умереть. Обычно после секса хотелось отмыться и забыть. Ну, может, ещё драматично покурить.        «Я рад, что тебе понравилось»        «Как мне теперь на парах сидеть?»        «Ну я вроде не сильно»        «Нет, просто теперь я даже не знаю, как думать о другом. Не о тебе. Вот, видишь, я пробую. Видишь? Не получается»        Арсений не ответил. Антон собирал сумку, бросил книгу, пенал, кружку. Как хотелось никуда не ехать, но не получится. Нужно быть на парах, хотя бы визуально присутствовать.       На остановке — Серёжа. Сонный и нервный, Антон даже не был уверен, что может поздороваться.        — Доброе утро?        — Не у меня. Блять, ну кто ставит мастерство онлайн в семь? Кто? — Матвиенко ругался смешно и громко, так что Шастун только рассмеялся.        — А сейчас что?        — Мастерство. Не поверишь. Мне же пиздец как близко ехать. Ща они мне скажут сальто показать, и я автобус разъебу. Класс? Кайф просто ебейший.        — У вас оно типо и онлайн, и оффлайн?        — Даже во сне. Да я на литературу еду. Как остопиздело, ты бы знал. А ты чо такой довольный?        — Пару проебал. — Антон не придумал ничего лучше.        — А. Ну поздравляю, с днём студента. Может, тоже проебать?        — У студента две беды: пара есть, и пары нет.        — Ооооо, это вообще разъёб. — Серёжа вытащил проездной, и подтолкнул Антона к подъехавшему автобусу, — У меня вчера одно пара была, сегодня пять, завтра походу вообще можно сразу не на автобус, а под. А Дима где?        — У него к третьей. Нахрена я вообще на актёра учусь? Говорила мама на юриста идти.        — Ага. — Антон снова засмеялся.        — Чё ты ржёшь?        — Как будто ты читать умеешь.        — Справебыдло.        Небо наконец осветилось солнцем, и мир как будто расцвёл. В лужах отражались дома, небо, линии проводов.        — Может, на наземке?        — Да похуй, погнали. Не успею, так и ладно        Антон улыбнулся. Он искренне любил троллейбусы, автобусы, трамваи. Можно слушать музыку, хотя наушники сломались, и музыка, кажется, кончилась. Но смотреть на уже пожелтевшие листья, на тёмные стволы деревьев, на людей, кутавшихся в пальто. Даже в трамвае уже пахло сыростью и… Антон не мог подобрать более точ.ного слова, чем осенью, но слишком относительно. Как захотелось кофе. Может быть, даже американо.       Набережная реки Фонтанки. Когда Антон ехал рядом, он думал о прекрасном будущем. Как будет жить с кем-то, слушать виниловые пластинки, окна будут выходить во двор. Главное, чтобы ветви деревьев касались окон, чтобы при перекуре можно было рукой коснуться. Ещё чтобы рядом был тот парикмахер, Антон однажды пришёл к нему, абсолютно случайно, и его кудряшки уложили так аккуратно, что Шастун не мог отвести взгляд. Это было на грани прекрасного и чудесного. Кроме того, хотелось жить рядом с кофейней, чтобы слушать странный плейлист баристы, и быть абстрактно влюблённым. «Выжечь на сердце железом раскалённым четыре горячих слова: Хочу быть всегда влюблённым». ** Да. Вечная вот эта любовь, такая, что болело сердце, и хотелось курить, писать стихи, пить вино, выйти в окно, слушать Сплина. «Мне так хотелось докурить допить вино и затеряться в толпе, хотелось вылезти на крышу и уйти по водосточной трубе». Да, быть вне всего. Антон расплылся в улыбке, вернувшись мыслями к Арсению.        — Мальчик, ты куда поплыл? Надеюсь, ты о пиве думаешь, а не о других мальчиках. — Серёжа даже отвлёкся, — А то даже неприятно видеть такого радостного. Фу прямо. Бесишь.        — Я же не пью.        — Пиздец, Антон, только не это. Ну давай, расскажи, какой он?        — Красивый.        — Ну нихуя себе!        — Чёрные волосы, голубые глаза…        — О, тебе тоже Белоснежка в детстве нравилась?        — Серёж, отстань.        — А, вы ебались. Понял, без хейта с уважением. Норм?        — Охуенно.        — Ну хоть кто-то ебёт, пока нас всех ебут.        — Как тебе сказать…        — Да бля, Шаст, ну перебор.        — Орпеджио.        — Я позвоню Диме, чтобы он тебя тоже нахуй послал.        — Мальчики, я уже занят.        — Шаст, ты дебильный.        — Я замогильный. — Антон улыбнулся, выходя на Моховой и убегая в кофейню. Снова к Арсению, чтобы рассмотреть рисунок, и испытать всё снова: и стыд, и неловкость, и жажду, и любовь, и желание, и всё, что только может чувствовать человек.