Ultraviolence/Ультранасилие

       Если покупать кольца, то сразу десять, если пить кофе, то литр в день, если проëбывать дедлайн, то до последнего срока. Антон не успел написать ничего, не то что перевести. Оставалось меньше недели, и он нервно поворачивал колечки на руках. В октябре сдавали первые варианты курсовых работ, и каждый раз это был шаг в неизвестность. То есть, конечно, можно посмотреть пример статьи, скопировать стиль, структуру, но всегда нужно брать в расчёт, что работа будет не очень. Когда речь заходила об историческом семинаре, студенты второго-третьего курса ныли в один голос. Русский театр слишком изучен, а в зарубежном нужен второй язык. И всегда какие-то до боли сжатые сроки. Сколько пьес можно успеть проанализировать за всë время?        Шастун третий день пропадал в библиотеке РГИСИ. Главное здание, винтовая лестница, третий этаж, читальный зал. Там, среди пыли, глядя в унылые деревянные окна, Антон переводил с чешского на русский. Перед глазами даже во сне мелькали реплики героев. И крупными буквами «Йозеф Каэтан Тыл». Никто до него не брал эту тему, никто и не будет брать. Так что Шастун переводил очень вольно, опуская непонятные обороты:        «Волна накроет тело твоë,        И руки растворятся в соли,        Язык замрëт во рту; рыбы украдут зубы,        Глаза твои закроются, как только воды сомкнутся»        Антон, как гениальный переводчик, писал: «Утонешь». Про себя добавлял что-нибудь матное, и продолжал. Он даже не обращался к Арсению, без сил заваливаясь в постель. Одна и та же толстовка, та же кружка, пропитанная уже кофе. На руках мозоли от ручки, а если он закроет глаза, то свободно продолжит печатать — пока не упадëт в сон. Пальцы пропахли сигаретами. Под глазами серые мешки, где копились не увиденные сладкие сны. В них Арсений обнимал его, и прощал за молчание.        «Антон!» — впервые за почти неделю Шастун открыл книгу, и всë, что увидел — строчки с его именем. «Антон, Антон, Антон» — и так до бесконечности. Буквы накладывались друг на друга.        «Прости меня» — сердце вдруг дрогнуло. Как будто потерянная самая дорогая вещь вдруг нашлась на видном месте. «Прости меня, Арсений, я просто слишком устал. Я перевожу уже несколько дней. Я так хочу к тебе. И так хочу спать. У меня больше нет сил совсем. Подожди меня, я закончу, и мы будем гулять, всë будет хорошо. Прости, пожалуйста. Я люблю тебя»        Книга не ответила. Антон съежился на постели, где даже простынь пропиталась кофе и энергетиками. Сколько жестяных банок разбросано по комнате? Когда приходил Дима, было около десяти, но когда он приходил? Если спать по четыре часа, то мозг окончательно двинется. Ещë и продюсерам курсачи писать, как же он устал. Он просто устал. Такое уже было, и ещë будет. Но он, кажется, не в состоянии поднять даже ручку. «Вот ты и нашла своë место, пластмассовая малышка». Антон услышал, как зашелестели листы. Его руки дрогнули, когда он попытался поднять распечатки, и он почти упал на пол. Его подхватили. Заботливые, крепкие руки. Уложили в кровать, обняли так крепко, как это возможно. Свет выключился сам собой; Антон уснул.        Во сне был Арсений. Красивый, как память о первой любви. Каждая чёрта выверена, волосы аккуратно уложены, рубашка безупречна, брюки отутюжены. «Как давно ты не спал?»        «Останься со мной» — Антон не слышал свой голос, но знал, что Арсений понял. И тот кивнул, поначалу едва коснувшись подбородка Шастуна, заставил наклониться и осторожно поцеловал в уголок рта.        «Если хочешь, я останусь с тобой навсегда. Мы так похожи, я — это и есть ты, Антон. И я буду любить тебя от первой своей буквы и до последней»        Шастун почувствовал это как самый свежий запах после дождя. Древесные нотки, пьянящая восточная сладость. Самый дорогой аромат, он узнал бы его из тысячи. Так Арсений пах, когда Антон впервые взял его в руки. Так пахнет обложка, страницы, чернила, всë, что было ему дорого. На языке не то что сладость, а только влажность. Слишком хотелось остаться. Кожей Антон ощущал тот-самый-день в августе, когда он гулял один, зная, что скоро уедет. Все глупые влюблëнности закончились, друзья уже собрали чемоданы. А он ходил по старым дворам, там, где прошла прекрасная юность. Здесь он прощался с девушкой, и шептал:       «Kiss me hard before you go,       Summertime sadness»*, и она целовала его, нежно, долго, закрывая глаза. Ей так нравилось быть рядом. И он тоже был влюблëн, пожалуй, впервые так жадно. Он не мог расстаться тогда, в пятнадцать, и всегда обнимал, гладил по голове, целовал шею и ключицы. Но это было давно, теперь еë двор опустел. Она жила у дедушки-художника, в его квартире всегда пахло маслом и сигаретами. Чтобы Антон не путал подъезд, девушка вынесла стул к двери. Как только она уехала, стул пропал. Может, выбросили? Но память о прошлом согревала.        Арсений улыбался, как будто тоже вспоминал. Только сейчас Шастун заметил небо, будто холст, с разлитой золотой, розовой, синей, фиолетовой акварелью. «Пойдëм?» — Антон кивнул. Он знал дорогу, от дома родителей через пятиэтажку, жуткую и днëм, мимо куста сирени, росшего аркой, отчего одежда тоже пахла цветами. Сквозь старый дворик, угол, и тот самый стул. Как на картине Ван Гога. Антон помнил квартиру, две простые цифры, но теперь набирал Арсений. Ступени петляли; нужная квартира открыта. Деревянная дверь, направо — кухня, прямо — зал, и слева спальня. По стенам портреты, но везде он. В каждом был Антон, прижимавшийся к Арсению, влюблëнно смотревший, застывший в шаге от поцелуя, выгнувшийся дугой… Шастун видел маленькие наброски — его глаза, его веснушки, его чуть вздëрнутый нос, его губы. Как будто Арсений составлял портрет по частям.        «Тогда я думал: «Если твоя тень прекрасна, каков же ты сам?»**        «И каков я?»        «Ты лучше всех, когда-либо живших» — и Арсений робко поцеловал его. Он крепко держал руку Антона, уводя на кухню. И Шастун узнал кофейник, чашечки, молочник, блюдца с розовыми нежными бутонами тюльпанов. Белый тонкий фарфор. Высокий тонкий чайник, похожий на заварочный.        «Это мамин»        «Я знал, что ты скучал»        И Антон обнял, впервые обнял сам, не зная, что мог ещë сказать. Арсений сделал это. Он не только простил — он не обиделся. Он снова спас. Как всегда это было, и мог ли Шастун просить большего?        «Люблю»        В комнате стал ощущаться дым сигарет, горький, как будто стоявший тысячу лет. И — едва ощутимо — масляные краски. Рядом играла Lana del Rey, что-то из совершенно знакомого. Так, что не нужно было даже различать слов, чтобы вспомнить о просьбах забрать всë, о невозможности жить одному. На балконе — переполненная пепельница, но Арсений уводил дальше, в спальню. И Антон увидел.        «Как ты достал еë?»        Первая картина, которую писал Антон для кого-то. Снежный холм, маленький домик. Горящий в окнах свет. Тëмная, как будто мëртвая ночь, миллиарды созвездий, так любовно выписанные тонкой кистью. Они блестели золотом, даже не перекрывались дымом из трубы домика. И алая надпись:        «Я приму твою боль как свою»        Антон не мог поверить. Это было так давно. А вот его книги, про географа, про морфиниста, про бесконечную бессмертную любовь. Стихи. Васильев, Башлачëв, Бродский, Маяковский, боже, здесь было больше, чем Антон мог помнить. Всë в том же беспорядке, даже косметика девушки. Арсений одëрнул шторы — за окном уже ночь — и светилась вывеска «Реквием». Антон рассмеялся. Здесь он впервые целовался по любви, и любовь была такая сильная. Как сейчас. Как к Арсению, такому неземному, невозможному, невесомому.        «Я так люблю тебя»        Арсений сел на мягкую кровать, убирая пушистый плед. Он долго смотрел на Антона, почти не отводя взгляда.        «Антон,» — голос мягкий, тихий, убаюкивающий, — «Антон, тебе нужно поспать».        «Может быть. А ты будешь со мной? Пожалуйста» — Шастун протянул руку к Арсению, и почувствовал нежность белой, идеальной кожи. Провёл пальцами по скулам, прижал ладонь к чужой щеке, надеясь поцеловать. Арсений закрыл глаза, потянулся, разрешая, так что Антон буквально впился губами, жадно, со сладостью, навалившись всем телом.        «Я так соскучился»        «Ложись рядом» — и Антон лёг, как был, в футболке и штанах, и почувствовал, как его обняли со спины, так крепко, что нельзя пошевелиться, буквально одной рукой. Шастун улыбнулся; тело его налилось усталостью, и нельзя уже было ни повернуться, ни даже поднять руку.        «Доброй ночи» — шёпотом.        «Я люблю тебя».        Утро застало его одного, уснувшего посреди конспектов и распечаток. Неудобная поза, жёсткий матрас. Арсения не было рядом, но сон оставил след. Антон протянул руку к шкафу с книгами, где лежали открытки из букинистических с Васильевского острова. Картины, театры, старые фотографии. Шастун долго смотрел их, выбирал подходящую. Смазанное фото многоэтажек, синий вечер, чья-то рука с сигаретой, вытянутая из окна. В некоторых окнах горел свет, тёплый, оранжевый, будто кого-то ждали. Когда Антон возвращался к родителям, всегда смотрел, есть ли кто-то на кухне, в спальне, в зале? Однажды отец снова начал курить, и Шастун оглядывался уже и на балкон. По пятницам свет не горел нигде: отец и мать уходили в гости, а сам Антон возвращался в пустую квартиру. Хотелось, чтобы кто-то всегда ждал.       Он нашёл ручку, и лишь на секунду задумался.        «Останься со мной, я до сердца раздет,        Прости, я забыл, что тебя нет».        Книги не было рядом, ни под завалами, ни под подушкой, столом, нигде, только если… Антон похолодел. Книги никогда не было? Арсений не существовал, он его выдумал, чтобы чувствовать то же, что и все, чтобы он жил в его голове. Он не купил книгу. Он поставил её обратно на полку, он всё видел. Каждый момент. Самого себя в зеркале, в чёрных поверхностях, в ровной глади воды. Арсения нет. Он предпочёл быть сумасшедшим, лишь бы не одиноким. Сердце забилось сильнее, нет, это не здорово. Он сошёл с ума. Всегда знал об этом, все полтора месяца, но закрывал глаза.       Энергетик разлился по полу, оставляя липкий след, остро химозно пахший. Антон поднял пустую банку, находя книгу под кроватью. Знакомая, мягкая обложка залита полностью. Даже листы слиплись. «Боже, лучше бы я всё придумал, Арсений!» — но никто не откликнулся. Страницы ещё мокрые, можно попробовать спасти. Шастун схватил бумажные салфетки, принялся промакивать каждый лист. Аккуратно, кажется, не всё так плачевно. Маленькие рисунки не пострадали, уже хорошо. Но буквы плыли. Даже звать было страшно, Арсению, наверное, ужасно больно. Последние пятна с обложки стёрлись влажными салфетками. Кажется, это всё, только остались следы на страницах.        «Антон, мне больно» — увидел Шастун, дрожащими руками открывая книгу.        «Прости»        «Почему ты не спас меня? Почему ты так сделал? Мне больно, мне страшно»        «Прости, прости, прости, это моя вина, я виноват, Арсений, пожалуйста, пожалуйста! Что мне сделать для тебя?»        «Ничего, мне просто так плохо, это ужасно, да?»        Антон прижал к себе книгу, и слёзы стали комом в горле. Больше нет сил, ни переводить, ни писать, ничего. Невозможно выдохнуть, слёзы разольются по лицу, и книга намокнет.        «Антон, нет!» — он услышал это почти вслух, и расплакался, тихо, как ребёнок, всхлипывая, хныкая от усталости.        «Антон, почему ты плачешь?»        «Я не хочу тебя терять. Я виноват перед тобой»        «Мне нужно помолчать, чтобы восстановиться»