Ultraviolence/Ультранасилие

       Дверь его комнаты заперта изнутри. Антон второй день писал курсовые, сверяясь с собственным переводом. Он не знал, что за окном, и что за пары, и не потеряли ли его. Краткие перерывы Шастун тратил на сон и подписание открыток.       «Я скучаю по твоему голосу. Мне всегда казалось, что я справлюсь один. Но ты как цветок пророс сквозь меня»       «Совсем устал. Приучаю себя к желанию курить. Сигареты так вкуснее»       «Как ты?»        Всё короче и короче. Антон выдыхался — такое бывало, чем ближе зима, тем дальше он уходил от эмоциональной стабильности. Можно было привыкнуть. К голоду, к усталости, к недосыпу. Бездна испытанных и неиспытанных, пережитых, но непрожитых травм. Если с утра Шастун перехватывал булку, то на обед не было ничего, на ужин только гречка. Организм просил большего, но Антон не мог дать ему даже меньшего. Солнца становилось меньше, веснушки пропадали, даже тело истончалось. Бессилие.       «Устал. Скучаю» — Шастун впервые вышел из дома, уезжая на пары. С девяти и до победного, три пары, перерыв, семинар до вечера, дорога туда и обратно… Дома перед глазами качались, как будто бы падая в воду. Стандартное ощущение, к нему тоже привыкаешь. Нужно просто сделать музыку тише, подышать, закрыть глаза.        — Шаст, ты ок? — Дима ехал рядом, — Может, не поедешь?        — Я уже дохера проебал, меня выебут. — едва слышно ответил Антон, удобнее перехватывая поручень. Автобус заворачивал, так что пришлось вцепиться до побеления костяшек.        — Уверен?       Вместо ответа Антон кивнул, снова прикрывая глаза. В метро должно стать легче, а перед учёбой надо просто выпить кофе. Желудок тихо заурчал, напоминая о себе, но студент лишь обхватил живот рукой, надеясь приглушить.        «Что со мной не так, Арсений? Почему я больше не могу?»        От Ленинского проспекта до Чернышевской ехать примерно минут двадцать. Шастун сел в вагоне, свернулся, надеясь стать незаметнее, чем был. Слишком высокий. Почему-то поездка казалась длиннее, намного дольше, чем была. «Просто покурю потом» — да, «сигареткой пугая рвоту». Затошнило. Когда он ел в последний раз? Нормально, не считая пончика к кофе или банана по пути? Антон не мог вспомнить, списывая состояние на голод.        Он попытался отвлечься. Утро начиналось с кофе, правильно, нужно подумать об этом. Капучино из автомата, ещё горький, но уже бодрящий ровно на дорогу и пару. Потом — американо, чтобы пережить ещё две. Очень терпкий, горячий, поэтому язык всегда обожжён, и не такой богатый на вкусовую палитру. Что-то едва заметное, но тяжёлое и жёсткое, шоколадные нотки, бархатистый привкус. Это, по сути, кульминация дня, высшая точка работы его интеллекта. Плавный переход в фильтр, успокаивающий, приятный, как будто незаметно флиртующий своей лёгкостью и богатством вкусов. Не кисливший уже, не горький, а именно то, что нужно. Силы приходили, появлялось не то чтобы желание жить, но ощущение красоты мира. Как будто всё вокруг становилось открытым: двери и окна для того, кому некуда зайти в гости, сердца для того, кто так хочет любить.        «Арсений, я знаю, что тебе нужно восстановиться. Я просто соскучился, и надеюсь, что ты вернёшься. В моей кровати хватит места нам обоим. Я начинаю заболевать, но это не страшно. Лишь бы ты себя чувствовал хорошо, твоё состояние для меня важно. Я научился говорить о боли смеясь, но думая о тебе я лишь улыбаюсь, пытаясь вдохнуть твой запах, увидеть твои глаза, коснуться волос. Помнишь, как ты создал мой сон? Я не могу теперь спать без тебя. В моём холодном сердце остался след, мне так жаль, мне безумно жаль, что тебя рядом нет.        — Чувак, может, у тебя соберёмся? — Дима подошёл к нему в курилке после двух пар, — Я, ты, Серёжа. Пивка для рывка там, пиццу закажем… Ну?        — Сегодня, вообще-то, среда.        — Душнила. — отреагировал подошедший Серёжа, — Душнила в завязке.        — Я если выпью, вообще разноюсь и усну.        «Я опять напьюсь, и поставлю на mute        твои сообщения, что и так не придут»* — процитировал про себя Шастун.        — О боже, Дима, срочно, мы теряем друга, ему нужна срочная винная капельница!        — Серёж, а ты с каких пор вино не газировкой называешь?        — Во-первых, — Матвиенко сделал паузу, повышая голос и оглядывая друзей, — это не газировка, а сок. Во-вторых, я любимой никогда не изменяю.        — Сразу видно актёра. Хоть закуску своей любимой купи.        — Ой, а как ты с Катей своей познакомился, а?        Дима драматично замолчал, выпуская дым из лёгких. Год назад он пригласил филологов в общежитие просто ради шутки. Они смеялись, Дима пытался говорить на английском, и только одна девушка поддерживала диалог. В школе она изучала французский, поэтому её словарный запас совпадал с вокабуляром продюсера.        «А по-французски говоришь?» — наконец, спросила филолог.        «Не, только целуюсь»        Друзья до сих пор не могли понять, как прекрасная, умная девушка повелась на такую тупую херню.        — Потому что я харизматичный и привлекательный.        — Не будем ей говорить, что это лучшие твои годы, и ты уже не будешь моложе, умнее и смешнее.        — Я правильно понимаю, что мне это говорит человек с хвостиком от мусорного пакета на голове?        — Антон, план такой: мы к тебе, а Дима нахуй.        Шастун тихо рассмеялся и кивнул. Пара уже началась, они втроём дружно опаздывали, особенно Матвиенко, которому нужно было бежать в соседний корпус. Мифология убаюкивала, Антон снова ёжился на стуле, пытаясь уместить кофе, ноутбук и книгу на стуле и коленях. Преподавательница говорила о древнеегипетских богах, чьи имена Шастун сразу же забывал, придумывая новую открытку. Если Арсений такой же романтик, как и он, то он сложит записки, и увидит первые буквы каждой.        Я        С        К        У        Ч        А. Пока получалась только куча, так что нужно было придумать новое.        «Юность нас простит, а молодость поймёт,        По улице трёхглавый пёс, а я трёхлапый кот,        Один и здесь, и там,        Тебя мне не найти,        Если тебя увижу —        Беги, беги, беги,        Еноты и собаки,        Слуга двух королей,        Имение из вишни,        Лишь список кораблей,        знак мягкого укора,        Невидимый слепым,        О боже, как хотелось погибнуть молодым»        Последняя строка должна была закольцевать историю, но пришлось писать длиннее, выбиваясь из лёгкого ритма. На секунду Шастун задумался о том, чтобы подчеркнуть заглавные буквы, но поверил в Арсения. В конце концов, тот же верил, что Антон поймёт цветок, даже не спрашивая. Да, точно, нужно нарисовать букет, трогательный, символистский. Как раз во время — вместо обеда. Студент выработал уже устойчивость к голоду, хотя даже сквозь неё пробивалось здравое: я же упаду. Нет, нет, ну всего лишь обед, а потом всего одна пара, и всё. А дома поест.        Пришло время справочников и поиска. Можно прямо заморочиться, и Антон не мог отказать себе в этом. Первый цветок должен быть на а — асфоделия, её и рисовать легче, белые лепестки, тёмная сердцевина, потом белая роза, сирень — о, лучший цветок. Мама безумно любила сирень, именно фиолетовую. У родительского дома, в другую сторону от дома любимой девушки было несколько кустов. Весной мать даже делала крюк, чтобы пройти мимо каждого, найти цветок с четырьмя лепестками, просто ради воспоминаний. Когда мама ещё не была мамой, а, в общем-то, была ровесницей Антона, она уже встречалась с его отцом. Высокая, красивая, искренняя. Её любили как любят всё самобытно красивое. Один из поклонников скопировал букет сирени с картины Мане, и принёс, подарил. Мать смутилась — по крайней мере, она так рассказывала, но отец улыбнулся и повесил картину в свободной комнате, где потом семнадцать лет жил Антон.        С буквой «е» возникли сложности, так что пришлось слегка отступить от намеченного плана. Мозг, почувствовав расслабление, снова напомнил о голоде. Не сейчас. Был комнатный цветок, Антон даже не знал, что он значит, евпомация, даже звучит странно. Шастун решил рисовать только листы, обрамляя рисунок. Маленькая незабудка отлично вписалась в странный ансамбль, всё, ирис, который, как надеялся Антон, Арсений расшифрует просто как упоминание послания. Последней нарисовал еловую ветвь, и приписал:        «Я не нашёл цветка на «й», поэтому йолка, извини».        Запаковал открытку, получившуюся уж слишком большой. В сердце поселился страх — а если Арсений не ответит, если это всё ему покажется глупостью или насмешкой? Остальные открытки были краткие, как будто и не скучал, а здесь… Нет, а если Арсений больше никогда не будет с ним говорить? Навсегда замолчит, исчезнет. Больше никаких объятий по ночам, никаких слов, рисунков, поцелуев, снов, прикосновений, мыслей, ничего, даже упоминания, даже мимолётного воспоминания.        Вся пара прошла в тревожных мыслях, нервном прокручивании колец на пальцах. В голове не было ничего кроме единственного имени — Арсений, Ар-се-ний, кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу… Да, он, в каждом стихотворении, в каждой песне.        Мальчик, ты — снег        Которого не будет        Я докажу, что ты — слеп        Как и другие люди        Арсений не был слеп, он видел больше, чем кто-либо. Он восстанавливал портрет любимого из тени в пасмурном Петербурге. Знал веснушки. Сосчитал все родинки: «их больше сотни на тебе»**. Арсений целовал каждую, уверенный, что до него их целовало только солнце. Он вообще любил целовать, и если бы от этого росли цветы, то Антон уже походил на оранжерею, заполненную запахами, красками, любовью. Как только Арсений пропал — оранжерея опустела, остекленела намертво, и капли дождя омывали ветхую крышу там, где раньше целовало солнце.        Шастун положил-таки открытку в книгу, не надеясь на ответ. Антон уже ехал домой, один, пообещав забежать за пивом по дороге. Серёжа должен был купить пиццу, а Дима — просто прийти, потому что продюсер. «У чердачных крыс нет еды, у лицедеев вечно не хватает алкоголя, а мы, продюсеры, рождены, чтобы всем раздать пизды и забрать всё». Гений, никто с ним даже не спорил.        Мозг почему-то снова напомнил о голоде, что скорее злило. Стоять в троллейбусе было совсем тяжело, он громыхал по улице, постоянно останавливаясь. «Транспортная реформа, которую мы заслужили» — хмыкнул про себя Антон. Он шагнул, услышав «Ленинский проспект, дом семьдесят два», но не почувствовал земли под ногами. Вообще ничего не почувствовал и не увидел.