Ultraviolence/Ультранасилие

       «Антон!» — первая запись в книге, раскрытой на больничной тумбочке, — «Антон!» — требовательно, как будто ей могли ответить. Шастун лежал рядом, не в силах пошевелиться. Его тело, бывшее таким лёгким, вдруг отяжелело.        «Блять, Шаст, ты жив?» — на экране пять пропущенных и тридцать сообщений. Он успел пропасть всего на день, не сказав буквально ничего. Что он мог написать? «Я забыл поесть. Где-то раз семь за три дня или, ещё лучше: «В общем-то, я влюблён в парня, но мы поссорились, и я распереживался, и упал в обморок». Единственное, что грело — ощущение нужности, потому что друзья звонили, писали, и, кажется, очень волновались? До этого Антон не болел, все три года, а если даже что-то происходило, не подавал виду. Быть слабым стыдно. Эта мысль ела его буквально заживо, даже сейчас, когда физически невозможно было двинуться.        Когда он начинал отношения с девушкой (вроде как, всё ещё не бывшей), он поклялся защищать её. Скидывал деньги, посильные для студента, снимал квартиры, когда приезжал, платил в кафе, договаривался со всеми за неё. Она вроде бы могла ему помочь, но он символически попросил купить сырки, и всё. Шастун слишком волновался за неё, зная, что это буквально ребёнок. Она младше всего на год, но он жил лет с четырнадцати почти самостоятельно: покупал еду одежду сам, везде ездил, сам ходил ко всем врачам. Сам сдал ЕГЭ и уехал. Хотя бы кто-то в семье должен быть взрослым и сильным. Вечное сражение с самим собой, неравная битва, где постоянно переступал через себя. Не просить часто денег, не ныть, не жаловаться, не пропадать, не выдавать негативных эмоций. Однажды он сказал маме, что пойдёт к психотерапевту, и столкнулся не то чтобы с непониманием, но с разочарованием.        Он удивительно ловко разочаровал всех. Маму — потому что всё ещё не работал, отца — потому что решил косить от армии до конца, девушку — потому что не любил так, как обещал, Арсения — потому что не смог сберечь.       Арсений. Антон сделал усилие, протягивая руку к книге. Раскрыл, провёл дрожащими пальцами по обложке. «Прости, Арсений» — тихо даже в мыслях. Антон прижал книгу к себе, позволяя себе отдышаться. «Я сейчас, прости» — когда он болел, всегда извинялся чаще, чем обычно. Как будто так люди не будут злиться на слабость и бесполезность. Но теперь Шастун даже не был уверен, что его услышали. Он аккуратно открыл книгу, пролистал до последней открытки.        «Антон! Почему ты молчишь?» — так требовательно, и Антон почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Обычно, если он не спал несколько дней, то такое случалось.        «Прости, пожалуйста. Я в больнице» — честно признался Шастун, — «Прости ещё раз. Всё хорошо. Как ты себя чувствуешь?»        Арсений ответил не сразу, и Антон уже начинал паниковать.        «Антон…» — впервые многоточия, — «Я в норме, со мной всё хорошо. Следов почти не осталось. Я даже не знаю, почему ты в больнице? Почему твой голос такой тихий? Что случилось? Болеешь? Антон?»        «Ничего страшного, правда»        «Я слышу твой голос. Давай дома тогда поговорим? Устал? Когда ты домой?»        Вечером следующего дня Антон уже сидел на кровати в общежитии, выслушивая от Димы и Серёжи нотации.        — Во-первых, мы охуели.        — Во-вторых, ты охуел.        — Взрослый человек, ты вообще как? Нормально? Потому что когда ты перестал выходить на связь, мы блять все больницы обзвонили.        — Я обзвонил. — поправил Дима, — Серёжа ещё на мастерстве был.        — Это что вообще было?        — Обморок. Ну кровь не туда прилила, и вот такая вот история. — Антон попробовал улыбнуться.        — Ну явно не в голову твою тупую. — не выдержал Матвиенко, — Какой идиот, Шаст, я вообще в ахуе до сих пор.        — Главное, чтобы ты всё понял. Как бы не для нас, для себя там винтики в голове подкрути, пожалуйста. А то мы второго раза не переживём.        Антон кивнул, сползая по стене в кровать. Его глаза уже закрывались, а нужно было уделить время Арсению, и это отчасти давало сил. Сегодня он, может быть, уснёт не один, и впервые согреется. Может быть, даже увидит сны. Хотя в больнице он успел отоспаться, и даже поесть. Но силы всё равно возвращались слишком медленно. Врачи написали справку, Антон почти слёзно вымолил всего на пару дней, чтобы не пропустить полмесяца.        — Завтра тебя не будет, так? — уточнил Дима, — Отоспись, отдохни. Если что-то надо, то пиши. Ешь. Вроде всё?        Серёжа вздохнул, молча соглашаясь. Они обняли Шастуна, уходя из комнаты. Перед друзьями, оказалось, не было так стыдно, и даже не пришлось извиняться. «Ещё одно простите, и я ёбнусь. Мы пиздец как переживали, но такое бывает, просто говори, если что-то не так. Мы же друзья, камон» — Дима успокаивающе улыбнулся, похлопав Антона по плечу. Наконец-то он вспомнил, что его друзья — друзья. Но оставалось ещё одно.        «Привет, Арсений» — он открыл книгу, — «Я дома. Я скучал. Как ты?»        «У меня всё хорошо, если не считать, что ты болен. Я переживал, когда ты не ответил, я же знаю, что ты не стал бы меня игнорировать. Спасибо тебе за стихи, за рисунок, за открытки. Это очень трогательно, Антон, я не смог сказать бы лучше. Вообще, я скучал. Я скучал с первой же открытки, но ждал, когда ты закончишь послания»        «Я думал, ты никогда больше не заговоришь со мной. Я сшил тебе обложку, нравится?» — Антон был рад перевести тему с больницы, — «Я переживал за тебя. Я так боялся»        «Антон, солнышко,» — впервые Шастун увидел это прозвище, и в сердце что-то затеплилось, — «милый,» — он улыбнулся, — «скажи, что случилось. Не бойся, всё будет хорошо. Помнишь, ты же сам писал: я приму твою боль как свою? Вот, я приму. Пожалуйста»        Антон вздохнул, собирая разрозненные мысли в единый монолог. «Мне двадцать лет, семнадцать из которых я жил в маленьком городе, где мальчик обязательно должен быть сильным. Никогда не показывать боль, идти служить в армию, работать на заводе. А я учусь на театроведа. Я как бы уже разочаровал семью. Но я ещё и, как понимаешь, не слишком гетеро. Я принял это в себе, но не моя мать. Особенно — отец. Моя девушка им нравится, но не нравится мне. Я не могу дать ей того, что она заслуживает. Ни защиты, ни опеки. Потому что я, вообще-то, не сильный. Я такой же, как и все, я тоже часто болею, и, ну, у меня свои проблемы. Поэтому я не могу быть правильным, хорошим мужем. Я не могу быть поддерживающим, не могу даже показывать, насколько я болен — потому что я не хочу, чтобы меня жалели. Я боюсь довериться. Мне стыдно. Даже сейчас. От недосыпа, голода и нервного напряжения, вроде бы, я не смог справиться со своим организмом. Это жалко, я знаю, я жалкий. Прости, что я не смог тебе сразу ответить»        «Антон, всё хорошо. Спасибо тебе» — Арсений помолчал некоторое время, но потом продолжил: «Я буду любить тебя ещё больше. Почему ты не ел?»        «Я слишком переживал»        «Всё будет хорошо, мы вместе справимся. Солнышко, всё хорошо, милый мой, никто тебя не бросит, даже не думай. Я останусь и буду рядом» — и Антон почувствовал прикосновение к плечам. Его укладывали спать, но он поднялся, чтобы выключить свет. Чувствовал прикосновения к рукам, к спине, его будто несли к выключателю у двери. Обратно он, кажется, мог упасть на воздух, в чьи-то поддерживающие руки.        «Какой лёгкий!» — он услышал это не в комнате, а в голове, как будто это произнёс внутренний голос, — «Не хотел тебя пугать, прости. Какой ты хорошенький, Антон, я так скучал. Но пока тебе нужно отдохнуть» — к щеке Шастуна прикоснулись чьи-то губы.        «А ты не уйдёшь?»        «Нет. Конечно, нет. Больше никогда. Нужно было прийти к тебе в больницу, но ты бы совсем испугался, да и мне казалось, что если я тебя коснусь, то сломаю случайно»        «Уже живёшь в моей голове?»        «Навсегда, если ты этого хочешь. Чтобы быть рядом»        «Спасибо» — Антон укутался в одеяло, чувствуя, как его крепко обняли, не давая даже двинуться. Шастун даже мог чувствовать чужое дыхание. Убаюкивающее, тёплое, родное.        «Хочешь колыбельную?» — едва заметная насмешка, — «Я серьёзно».        «Да» — и Антон понял, что грань между здравостью и сумасшествием перейдена. Это не ночное видение, это не сон, это даже не галлюцинации больного мозга. Это часть его жизни. Но тот, кто идёт в театральный, вообще не должен сохранять здравый рассудок, и Арсений — пожалуй лучшее, что вообще с ним могло произойти.        «Я был сказкой, я был былью,        Я был песней между строк,        Поросли уже ковылью        Все следы от моих ног,        Я рисовал твои веснушки,        Я сосчитаю их опять.        Хотел бы стать твоей подружкой,        Чтобы тебя поцеловать.        Хотел бы стать твоей рубашкой,        Чтобы коснуться вновь тебя,        Хотел собрать букет ромашек,        Чтобы разогнать печали дня»        Антон уже дремал, убаюканный, и держал призрачную руку.        «Во сколько ты уходишь?» — Шастун спросил вслух, сворачиваясь в клубок.        «С рассветом» — Арсений сочувственно улыбнулся, — «Я тоже тебя люблю, но не могу остаться, буду рядом»        «Мне страшно просыпаться одному, Арсений, я протягиваю руку, но там холодная стена, тебя нет» — Антон почувствовал, как его мысли плывут, как перед глазами рисуются странные картины. Вот он сидит на кровати, согнув ноги в коленях и вытянув руки, становясь ещё более непропорциональным. Длинный, тонкий, живущий только на кофе, с нервенными движениями, бледной кожей. Когда наступала зима, на руках проступали красные пятна, особенно это заметно было в Петербурге, где ветра и влажность. Мысль уже сменилась новой картинкой. Как он долго шёл к выключателю, как почти полз обратно, согнувшись в темноте. Всё это время — один. В больнице тоже один, испуганный почти подросток, студент без денег, сил, без кого бы то ни было рядом.        «Прости, что оставил тебя» — Арсений вторгся в мысли.        «Мне просто было страшно» — Антон улыбнулся, пытаясь приободрить голос. Чужой голос в его голове, существующий равноправно с его внутренним ощущением. На второй день в больнице Шастун хотел загуглить шизофрению или расстройства личности, но убрал телефон, честно спросив себяю        «Хочу ли я знать?»        «Почему ты мыслишь только в категории психического здоровья и нездоровья? Почему ты не думаешь, что я существую?» — влез Арсений снова, «Это не история про магию, там, фэнтези или что-то такое, но я имею право на существование»        «Но физически ты не существуешь»        «А книга? Можешь коснуться её, читать, рисовать, и это увидят. У меня есть физическое тело, я способен умереть, я имею сознание. Почему моих прав должно быть меньше, чем у тебя? Не ты меня создал, Антон, и хотя моя жизнь существует в условиях тесного сосуществования с тобой. Но это моя история»        «Если не я, то кто тебя придумал?»        «Я сам»        «Арсений, я же болею, так? Потому что я одинокий, или типо того?»        «Существование относительно. Мир не крутится вокруг нас. Поэтому тебе должно быть легче быть счастливым. Со мной ты счастлив?»        «Всегда был»        «Хочешь, чтобы я ушёл?»        «Без тебя я умираю» — Шастун попробовал улыбнуться, но не смог, — «Без тебя забываю есть, спать, без тебя я…»        «Не существуешь»        «Мы останемся с тобой в одном теле, и будем рядом, так?»        «Конечно, солнце,» — Арсений улыбнулся, Антон почти увидел его прекрасное лицо, — «Я не знаю, что делал раньше, но я, наверное, мечтал о мальчике, поцелованном солнцем, с такими тонкими пальцами, с такими тонкими чувствами. Мне кажется, я видел тебя в статуях античных скульпторов. Особенно твои кудри»        «Спасибо, что живёшь в моей голове. Не уходи оттуда, там, может нет ничего лучше тебя, я так люблю тебя, я падал без тебя, я ничего не помню, Арсений… А если я завтра проснусь, а тебя не будет? А если я тебя придумал?»        «Спи, ты устал» — Антон ощущал, как по голове его гладят, как запутанные кудри разглаживают тонкими длинными пальцами.