Ultraviolence/Ультранасилие

       Антон выспался. Это было его первой мыслью, когда к одиннадцати он открыл глаза. Единственное окно в комнате было открыто нараспашку; холодный ветер Невской губы заполнял всё пространство. Только под одеялом сохранялось убаюкивающее тепло. Солнца не было — только серое небо над многоэтажками. Шастун вылез из постели, потягиваясь. Он с наслаждением ощущал, как мышцы не болели, как не болело вообще ничего.        «Доброе утро» — голос Арсения в голове, — «Как ты?»        «Отлично» — Антон поставил на плиту турку, насыпал пару ложек кофе, залил воды. Потом раскалил сковороду, налил масла, бросил ветвь базилика. В отдельную миску разбил яйца, взбил, обмакнул тостовый хлеб. Есть ещë не хотелось, но действиями пока руководил Арсений, не разрешая Шастуну просто выпить кофе.       «Какие планы?» — они спросили это друг у друга почти хором.        «Может, съездим куда-то?»        Он завтракал с наслаждением. Солëный сыр, сладкие помидоры, хрустящая корочка мягкого хлеба. Шастун пытался сконцентрироваться на эмоциях, но мысли ускользали, как будто Арсений быстрее их крал, чем Антон успевал додумать.        «Верни!»        «Что?»        «Мысли, мне их нужно продумать, чтобы быть сытым, здоровым и довольным»        «Да там одна»        Единым словом размашистым, нервным почерком «Я тебя люблю». Шастун задумался, что нужно набить такую татуировку. Чтобы не забыть.        «Ты только помни и не забывай        Ты точно кем-то любим»*        Он и правда был кем-то любим. Поэтому каждое прикосновение к коже было как будто более нежным и долгим. Словно он заново привыкал к своему телу. К нежной коже на лице, лëгкой щетине на подбородке, острому кадыку, выступающим ключицам. Пальцы касались каждого сантиметра кожи. Антон долго стоял в ванной, вспенивал мыло, проходился бритвой по подбородку и укладывал волосы.        «А где веснушки?» — голос Арсения удивлëнный и возмущëнный, — «Почему ты их прячешь?»        «Это весенняя фича, котик» — Антон засмеялся, снова потянувшись. Днëм в общежитии никого не было, так что Шастун шëл по пустому коридору, чувствуя запах старости. Когда он только въехал, больше двух лет назад, в комнате пахло так же. Сырость, пыль, усталость дома, где никто долго не живëт. В комнате их было двое. Одна кровать стояла у окна, а вторая у шкафа, напротив маленького зеркала. Планировка раздражала Антона, и в ноябре он всë передвинул, надеясь, что книжный шкаф не рухнет на него. Это была бы нелепая смерть, но очень театроведческая. Когда он вообще задумывался о смерти, то всегда не мог придумать, как. Как хотелось бы. В моменты упадка — спиться, а в радостные секунды — в больнице, без боли. Он бросил пить.        Это намного легче, чем бросить курить. День не мог начаться без мальборо у остановки со стаканом кофе из автомата в магазине. Можно было прожить без еды и вина, но без вины не получалось. Психотерапевт говорил, что дело в депрессии. Радость быстро угасает, печаль длится вечно. Когда друзья уходили из комнаты, когда он завершал звонок с родителями, когда ехал один — чувствовал всегда. Щемящая тоска, какой-то метафизический голод, который невозможно утолить. От этого голода тоже тошнило.        Он всегда был с кем-то. В театральной или музыкальной студии, в школе, в институте, на улице, в квартире, в комнате, в общаге, в каждой точке своей жизни. И никогда не боялся.        «Полгода назад, кстати, я в камере был»        «Митинг?»        «Ну да. Нас вначале было пятеро, мы много болтали. О театре, о стихах, о том, что лучше: веганство или экофрэндли?»        «И что?»        «Экофрэндли. Но потом трое уехали, а у второго началась паническая атака. Камера слишком маленькая, на одного. Клопов много. Я встал, я был в куртке, джинсах, кроссовках. Ох уж эти преступники, да? И стал ходить. Парень сидел посреди камеры. Он начал что-то напевать, а я вспоминал стихи. Бродский, Гумилëв, Оксимирон. Такой набор, на любителя. Не знаю, сколько времени прошло. Я просто ходил и давил клопов, и читал стихи. Парень тоже со мной потом ходил, и мы на полминуты, наверное, замирали у окна в двери. Если правильно встать, и кто-то откроет дверь в участок, то можно увидеть, день или ночь. Часов не было. Так душно было, запах крови, рвоты, пота. Это, наверное, единственный раз, когда мне так страшно было. Но мы с Димой было, он как-то лучше реагировал»        «А сейчас ты как?»        «Ну, стало лучше. Мне помог факультет, преподы оплатили штраф. Но в общем-то да, было так хуево»        Антон почувствовал тепло где-то на уровне сердца, какое-то одновременно родное и инородное. Два сердца, полных любви, в одном теле, полном кофе. Шастун замер, заходя в троллейбус, приложил карту, и сел у окна. Мозг на время отключился, как будто уплыл. Капли дождя барабанили по стеклу, искажая панельные дома. Очередная пробка на повороте у торгового центра. Морской университет — серая громоздкая глыба, даже в солнечные дни казавшаяся мрачной. Торговый центр, церковь, библиотека, церковь, остановка метро. Маршрут давно приелся, Шастун мог бы восстановить каждый метр с закрытыми глазами. Когда-то он ездил на этом же троллейбусе забирать Диму с ночной работы флориста. Позов был уверен, что это хороший вариант, что он сможет совмещать учëбу и работу так. Вариант был хуевый.        «Ты работал?»        «Да, на Московской в колл-центре. Худший опыт в моей жизни. Знаешь, очень грустно, когда ты работаешь, а денег нет всë равно, и кукуха вообще отъезжает. Серьëзно. Я звонил отцу иногда, и мозг настойчиво толкал скрипт, типо отработки возражений там, всего такого. Пиздец, я уволился тогда и пошëл гулять. Было так тепло, июнь, сессия сдана, работы нет, сигареты в кармане, ещë полпачки. Вызвонил Серëжу, мы купили по пиву и мороженое, поехали в Красногвардейский. Это по ту сторону Невы. Нашли тихое место, деревья, река, утки. Красота. Открыли пиво, закурили, я снял кеды. Вода такая теплая была, и жить хотелось. Солнце в волосах, знаешь, утята учатся плыть… Один из лучших дней. Я был в белой рубашке, чëрных брюках. Отличный день. Мы даже не напились, так, прогулялись, и всë, а вечером начался дождь»        Он вышел из метро на шумную Сенную площадь. Дождь ещë не начался, и можно было успеть показать одно из лучших мест в городе. Мимо Грибоедова канала, мимо домов с украшенными балкончиками, мимо пышечной, откуда пахло свежей выпечкой. Шастун вспомнил, как сидел там со знакомым, как они смеялись, но почему-то внутри что-то рушилось. Холодная весна прошлого года, а в сердце пустота. Всë было больно, касаешься и падаешь, падаешь, падаешь. Неудачно расстался.        «Ты скучаешь по бывшим?»        «Нет, я всегда помню, чем заканчивались истории. Я любил или слишком много, или не любил. Я был плохим человеком, и им и останусь» — Антон улыбнулся, — «Я был жестоким, злым и холодным»        «А сейчас?»        «Я надеюсь, я смогу быть хорошим»        Антон поправил толстовку. Раньше он носил их намного чаще, потому что всегда было холодно, особенно, когда встречался с кем-то. И, выходя из отношений, зализывал волосы. Жëсткий стоячий воротник рубашки, узкие рукава пиджака, брюки со стрелками. Тело будто сжато в тисках, но одежда с иголочки — никто не сможет коснуться. С уложенными волосами его никто не мог погладить по голове, запутаться пальцами с кудрях. Даже веснушки он скрывал под тональным кремом. Ни единой чертой он не выдавал собственной неуспешности. Более того — человечности. Люди начинали отношения с мальчиком-солнцем, заглядывались на его веснушки, пальцы, кудри. Люди заканчивали отношения с мальчиком-луной, жëстким и холодным. Он не давал коснуться себя. Не позволял себе выйти из дома без широких перстней, купленных на уделке. На многих — глаза, янтарные, зелёный, голубые. Выглядело жутковато, как коллекция душ в банке с формалином.        «Но теперь ты в свитере»        «Теперь очень холодно. Но я готов довериться тебе»        Арсений замолчал, пока Антон заказывал сырники из тофу и апельсиновый кофе. Обычно, если он дома проворачивал такое, то долго варил эспрессо. Аккуратно просеивал через ситечко, получая чëрный, терпкий кофе в маленькой чашке. Встряхивал сок, наливал в стакан, давая подышать каждому ингридиенту. Сам закуривал, и только когда сигарета подходила к середине, смешивал. Без сиропа и сахара — только цитрусовые нотки и горечь эспрессо, тëмного, шоколадного, разливавшегося по горлу приятной теплотой. Апельсиновый кофе всегда очаровывал, на секунду Шастун забывал о том, что было до, все мысли рассеивались или становились на паузу. Сырники из тофу с кокосовым сиропом и розовым перцем придавали всему обеду приятные сладкие нотки. Никакой приторности, только лëгкость, как первый укус сладкой ваты, когда мир ещë слишком большой. Антон помнил, как он смотрел на колесо обозрения, подсвеченное алыми и жëлтыми лампочками, как звучала радостная музыка — он не помнил, какая именно, — и они с мамой поднимались по деревянному помосту, протягивали билет. Мама поправляла летящее платье, вытягивала ноги, удобно садясь в кабинку. Антон помнил даже не туфли в тот день, чëрные, на невысоком каблуке, с ремешком на щиколотке. Колесо поднималось, и вот уже видно речку, дома, цирк, другие аттракционы и людей, гулявших в парке.        Он перевëл глаза на окно. Уютный дворик стрит-арт пространства. Напротив парикмахерская, студия тату, рядом бар, ресторан грузинской кухни, ещë бар, веганское кафе. Но ему нравились только сырники, в них, во-первых, не было лактозы, а, во-вторых, было так много тонко работающих вкусов. Вообще-то, крупу он тоже не переносил, и это ставило крест на терпимой студенческой жизни. Благо, с капучино организм ещë справлялся, и с сырками. Не справлялось его ментальное «Но там же дохрена сахара!»        На тарелке остался лишь кокосовый мусс, а в чашке — кофе ровно для курения. Антон вышел во двор, закурил, сбивая сладость во рту. Он не покупал себе сигареты с кнопками уже пару лет, потому что после них тоже хотелось курить. Ну и вкусово не ощущался табак. Сигарета должна быть горькой, оставлять пустоту на языке и терпкий дым в лëгких. Мама всегда говорила — бросай курить такие крепкие. Но красный мальборо хотя бы вкусный. Продуманный фильтр, табака не слишком много, курится ровно три минуты. Равномерные затяжки, мир тоже отступает. Можно смотреть, как мелкий дождь оставляет следы на зеркале асфальта, как дым свивается в кольца. Шастун коснулся одного колечка пальцем, и подумал, что нужно найти что-то похожее. А дым рассеивался, уносился к старым стенам псевдобарочных домов, тоже оставляя след. «Здесь когда-то курил Антон Шастун»        Думая о красивой мемориальной табличке, Антон увидел фотобудку. А почему нет? Хотя бы одна причина? Если ты счастлив, нужно запомнить момент. Это короткая яркая вспышка, как раз как вспышка старого фотоаппарата.        Он рассматривал фото уже идя по набережной канала, сворачивая в переулок Антоненко, чтобы просто показать Арсению «лучшую-на-свете-парадную». На фото у Шастуна были почему-то не кошачьи зелёные глаза, а бирюзовые, как вода у пляжа Афродиты в Средиземном море. И такие же спокойные, как волны, ласкающие этот пляж, где купалась богиня. Волосы на фото почему-то были темнее, чем обычно, и часть кудряшек, особенно у висков и лба, распрямилась. Что-то царственное появилось в его позе — и это притягивало. Антон убрал фото в карман, заходя в дом. Знакомая жëлтая плитка, за нужной дверью неоново-фиолетовый свет.        На диване развалился толстый серый кот. С потолка свисал бюст Ленина, увешанный гирляндами искусственных цветов. Свадебные платья, кимоно, пальто, брюки, цепи и рисунки. Год назад Шастун купил там кастомный кожаный плащ с потëками красной краски. Он тогда пересмотрел «Ганнибала», вдохновился странной химией персонажей, и решил, что хочет выглядеть как они. Так что взлохмаченный, в клетчатой рубашке и плаще поверх он напоминал не Уилла, а кого-нибудь из «Улицы разбитых фонарей». Или вампира из дешëвого мюзикла.        Сейчас же он оглядывал пространство как бы заново. Каждую вещь, прикасался к ней, пытаясь понять ткань. Жëсткий хлопок, измятый лëн, тяжëлая, ещë из девяностых, джинса, грубая кожа, уже порядком изношенная, протëртая под пуговицами и на рукавах. В этом был шарм. На фоне — он специально прислушался — Lana del Rey, «Ultraviolence».        «Как тебе?»        Арсений, кажется, был в шоке. Он пытался осмыслить эмоции. Не мог поверить, что можно создать такое пространство в Петербурге, но чувствовал стиль — иначе Антон не испытывал такой восторг.        «Прикольно» — осторожно проговорил Арсений, надеясь не обидеть и не сказать лишнего, — «Очень стильно»        «Я тоже в восторге. Здесь безумно круто, и соцсети у них классные. Я прямо кайфую здесь»        В зеркале отразился он: высокий, изящный в каждом жесте, с любовью в изумрудных глазах, красивый…        «… как гибель Атлантиды» — подсказал Арсений, и Шастун улыбнулся. Даже улыбка стала какой-то другой, не то чтобы жëсткой, но не такой открытой, как будто для снимка.        «Жаль, что я не могу сделать фото с тобой» — Шастун продолжал смотреть на снимки в автобусе.        «А разве они уже не со мной?»